» » Цепной пес самодержавия

Цепной пес самодержавия - Виктор Тюрин скачать бесплатно

Краткое описание

Перед тем, как скачать книгу Цепной пес самодержавия fb2 или epub, прочти о чем она:
Сергей Богуславский не только стремится обрести место в неожиданном для себя мире, но и прилагает огромные усилия, чтобы сорвать государственный переворот, способный спровоцировать сползание России к гражданской войне, ввергнувшей страну в хаос. После подписания сепаратного мирного договора с Германской империей придётся обеспечить надёжную защиту и себе и придется не только защищать себя, но и российскому императору. Преобразовав жандармерии в новую специальную службу, он создаёт карательный орган, способный полностью искоренить всякую нелегальную оппозицию в стране. Ему предстоит предотвратить целую серию попыток убить царя и убедить общественность, что для закона больше не будет неприкосновенных персон, проведя десятки уголовных процессов против высокопоставленных особ, погрязших в коррупции. Полученное на этом пути прозвище «Цепной пес самодержавия» вызывает в нём лишь чувство гордости.

Cкачать Цепной пес самодержавия бесплатно в fb2, pdf без регистрации


Скачать книгу в Fb2 формате Скачать книгу в PDF формате

Читать книгу Цепной пес самодержавия Полная версия



Цепной пес самодержавия


Сергей Богуславский не только старается найти свое место в новом для себя мире, но и все делает для того, чтобы не допустить государственного переворота и последовавшей за ним гражданской войны, ввергнувшей Россию в хаос.
После заключения с Германией сепаратного мира придется не только защищать себя, но и оберегать жизнь российского императора. Создав на основе жандармерии новый карательный орган, он уничтожит оппозицию в стране, предотвратит ряд покушений на государя, заставит народ поверить, что для российского правосудия неприкасаемых больше нет, доказав это десятками уголовных процессов над богатыми и знатными членами российского общества.
За свою жесткость и настойчивость в преследовании внутренних врагов государства и защите трона Сергей Богуславский получит прозвище «Цепной пес самодержавия», чем будет немало гордиться.
v 1.0 – создание FB2 – (nvcvet)
Виктор Тюрин
Цепной пес самодержавия
Глава 1
Свою поездку на Сестрорецкий оружейный завод, в роли вдохновителя и организатора, я оценивал ниже среднего уровня, но при этом надеялся, что моя идея по созданию конструкторского бюро со временем себя окупит. Логично было подождать результатов, но вопреки этому начал вспоминать и записывать в тетрадь, что читал о самолетах и их конструкторах. К этому направлению меня подтолкнуло мое «открытие в химии» – дюраль. К сожалению, конкретных данных у меня на эту тему было немного, просто в свое время после просмотра сериала «Истребители» я резко заинтересовался воздушными боями и действиями боевых летчиков времен Великой Отечественной войны, а заодно параллельно прошелся по истории создания самолетов в России. После некоторых копаний в памяти у меня выстроился такой информационный ряд: «Илья Муромец», Игорь Иванович Сикорский, потом истребители И-15/И-16, Поликарпов Николай Николаевич, штурмовик Ил-2, Ильюшин Сергей Владимирович, самолеты Ту, Туполев Андрей Николаевич, реактивная авиация, Сухой Павел Осипович.
Если с поиском Сикорского проблем не было – это имя было на слуху вместе с его детищем «Ильей Муромцем», то где искать остальных, не имел ни малейшего понятия. После некоторых раздумий я отправился в Публичную библиотеку, где узнал, что в Санкт-Петербургском политехническом институте есть постоянные курсы воздухоплавания. Их целью была подготовка инженеров в области проектирования и постройки воздухоплавательных аппаратов и двигательных механизмов для них. Узнав об этом, сразу подумал: почему бы из них не подобрать людей для КБ?
«Не торопись, парень». Последовав своему собственному совету, я расширил поиски и узнал, что в Москве есть Императорское высшее техническое училище, в котором изучают конструирование аппаратов тяжелее воздуха, и есть профессор Жуковский Николай Егорович, который возглавляет организованный им кружок воздухоплавания. Недолго думая, телефонировал в Москву, где в разговоре с секретарем училища неожиданно всплыла знакомая мне фамилия Андрея Туполева. От него мне также стало известно, что в России уже есть Аэродинамический институт, который основал Дмитрий Рябушинский в своем имении Кучино под Москвой, вместе с профессором Жуковским.
«Не ожидал. М-м-м… Значит, база, оказывается, есть… осталось собрать там умников и дать им денег на эксперименты» – и я решил отправить запрос, со списком известных мне фамилий будущих авиаконструкторов, в эти учебные заведения. Чтобы ускорить дело, решил воспользоваться помощью Собственной его императорского величества канцелярии, у которой в отношении меня был личный приказ императора об оказании мне любой помощи.
Выслушав меня, чиновник, – судя по петлицам, он был в ранге титулярного советника, – пожилой человек с обширной лысиной и солидным брюшком, принялся сразу за дело.
Сначала протелефонировал в секретариаты обоих заведений и, представившись, попросил как можно быстрее отыскать в архивах или списках студентов людей, фамилии которых я ему дал, при этом не забыл отметить, что лица, указанные в списке, обязательно должны иметь отношение к воздухоплаванию. Положив трубку, он сразу предупредил меня:
– Скоро найти их не получится, господин Богуславский, как бы мы ни хотели. Два-три дня уйдут на поиски интересующих вас лиц, потом они напишут официальные справки и пришлют нам. Так что приходите дней… через восемь. Думаю, что к этому времени ответы будут лежать у меня на столе. Это все, что вам нужно?
– Да, и спасибо вам. Право же, не ожидал столь быстрой помощи, – решил я польстить чиновнику, так как действительно не ожидал такого быстрого разрешения вопроса, и уже начал оборачиваться, чтобы уйти, как чиновник негромко хмыкнул. Посмотрел на него.
– Знаете что, я бы на вашем месте отправил еще запрос в жандармское управление, – неожиданно сказал он.
– Зачем? – удивился я.
– Молодые люди в наше время ни бога, ни царя не боятся. Свободу им подавай! Так вот студенты из них, самые что ни есть вольнодумцы! Гм! Я что хотел сказать: они, будучи студентами, могли быть отчислены за свои вольные высказывания, а в таком случае их нынешние адреса проживания в деле жандармского следователя искать следует.
– Вот что значит знать свое дело! А я бы и не догадался!
Чиновнику мое восхищение его деловитостью так понравилось, что он не смог скрыть самодовольной улыбки.
– Вы идите. Идите, господин Богуславский. Все, что надо, я сам сделаю.
Уйти просто так из дворца не удалось, видно, царю доложили о моем визите в канцелярию. Адъютант, ожидавший на выходе, проводил меня к двери кабинета, хотя теперь в этом не было нужды, так как за последний год я довольно хорошо изучил хитросплетения коридоров и залов императорского дворца. После приветствия он поинтересовался причиной моего визита в канцелярию, после чего наш разговор перешел в оживленную беседу о роли воздухоплавательных аппаратов. Николаю II, как и большинству людей того времени, была интересна идея воплощения заветной мечты человека. Мне не сложно было поразить его воображение рассказами о сверхзвуковых истребителях и о пассажирских лайнерах, перевозящих пассажиров в различные страны мира, но пока не видел в этом смысла.
«Придет время – расскажу».
Зная о его любви к армии, я больше упирал на военный аспект развития авиации, пытаясь доказать, что война в будущем потребует современных аэропланов и опытных авиаторов и чем быстрее мы наладим выпуск самолетов, тем больше у нас шансов на победу. После того, как император внимательно выслушал мои доводы, он поинтересовался:
– А этот новый металл действительно настолько прочен и легок, что его можно будет применять в воздухоплавании?
– Да, ваше императорское величество. Он станет основным строительным материалом для само… аэропланов.
– Вы сказали, что такие аэропланы будут летать быстрее, но, насколько я могу понять, в таких случаях все зависит от мощности мотора, а их мы закупаем во Франции. Кстати! Вы могли бы поговорить о развитии воздухоплавания с великим князем Александром Михайловичем. Хоть тот и имеет адмиральское звание, но при этом является шефом Императорского военно-воздушного флота. Думаю, что если вы изложите ему свои мысли, он будет рад вам помочь.
– Не думаю, ваше императорское величество. Подобными делами должны заниматься профессионалы, а не дилетанты.
Император бросил на меня неодобрительный взгляд, но возмущаться, как раньше бывало, не стал. Мою, мягко скажем, нелюбовь к великим князьям он со временем воспринял так же, как и негативное отношение супруги к своей матери. Просто принял как факт.
– Значит, хотите организовать воздухоплавательное… гм… инженерное бюро, – император затушил папиросу в серебряной пепельнице. – Все это, конечно, весьма интересно. Да-с. Интересно. Так вы говорите, что такой сплав уже есть в Германии?
– Да, ваше императорское высочество, но, судя по всему, они его засекретили.
– Засекретили, – повторил за мной задумчиво император и бросил на меня новый внимательный взгляд. Похоже, он уже давно пришел к мысли о том, что мне известно намного больше, чем говорю. – Что ж, и мы так сделаем. Видел ваш рисунок аэроплана. Он очень необычен. И у меня появился вопрос: его крылья полые или отлиты полностью из вашего сверхлегкого металла?
– Полые, ваше императорское высочество.
– Форма корпуса аэроплана довольно необычная. Как вы тут изволили выразиться: обтекаемая. Гм, – он помолчал, подумал, потом сказал: – Только вот эти люди, которых вы хотите разыскать, они уже чем-то известны?
– Это будущие конструкторы аэропланов, им только надо этому подучиться.
– Подучиться, говорите? Хм! Так они не инженеры?
– Нет, – я напряг свою память, но толком так ничего не удалось вспомнить, и я решил обойтись одним общим словом. – Студенты.
– Ах, вот как. Тогда понятно, почему их имена еще не утвердились на поприще воздухоплавания. Вот только мне невдомек, чем вам курсы воздухоплавания не угодили? Там, как мне известно, также дают знания будущим авиаторам.
– Они, как я понял, ваше императорское величество, больше готовят людей, непосредственно работающих с летательными аппаратами, то есть инженеров, которые будут заниматься ремонтом аэропланов, ну и подготовкой авиаторов. Нам же нужны светлые умы, которые могут смотреть вперед и уметь создавать летательные аппараты завтрашнего дня.
– Как вы сказали? Летательные аппараты завтрашнего дня? Хорошо сказано. Только я все же думаю: пусть ваши будущие светлые умы подучаться, а тогда и будем создавать бюро, которое будет строить аэропланы будущего. Вы должны понять: идет война. Где взять денег? Будь сейчас мирное время, я, не задумываясь, отдал бы распоряжение о создании, но какой смысл заниматься этим сейчас? Ведь их работа затянется на годы, да еще неизвестно, какой будет результат. Вы об этом думали?
– Да, ваше императорское величество, думал, но вот в чем причина моей торопливости: чем раньше мы начнем работы по разработке и конструированию новых аэропланов, тем быстрее получим результаты. Поверьте мне: другие страны прямо сейчас работают в области развития воздухоплавания. Если германцы засекретили дюраль, то сделали это не просто так. Полагаю, что они уже приступили к постройке цельнометаллического самолета.
Я блефовал, но мне нужно было как-то вытащить из государя согласие. Он задумался. Снова закурил, и в кабинете поплыл сладкий запах турецкого табака. Какое-то время сидел, думал, время от времени затягиваясь табачным дымом, потом потушил папиросу и сказал:
– Негоже давать Германии преимущество, в чем мы уже изрядно убедились. Пусть будет так! Я отдам распоряжение, чтобы подготовили указ о создании конструкторского бюро по изобретению новых видов аэропланов.
Возвращаясь, я подумал, что если моя идея с конструкторским бюро окажется жизненной, то почему не пригласить поработать в Россию иностранных специалистов. На памяти у меня пока было четыре фамилии немецких авиаконструкторов и оружейников, о которых мне доводилось читать: Вилли Мессершмидт, Хуго Юнкерс, Луис Штанге, Генрих Фольмер. Правда, об их приглашении в Россию приехать прямо сейчас не могло быть и речи, но с заключением сепаратного мира с Германией многое должно измениться.
Думалось, что из измотанной войной Германии их будет нетрудно заманить в Россию, посулив им спокойную и хорошо оплачиваемую работу.
Все политические новости и общественные настроения, по большей части, я получал из одного источника, от Пашутина. Именно от него и услышал о крамольных разговорах в Думе, в которых нетрудно угадать наброски будущего заговора – покушения на самодержца России.
Во время одного из таких разговоров я поинтересовался у подполковника о том, что тот думает по поводу подобных выступлений, на что получил ответ, который в какой уже раз подтвердил мое мнение о нем как о человеке, всем сердцем преданным родине:
– Знаешь, Сергей, мои предки уже два столетия служат роду Романовых, и не мне прерывать эту традицию, но при этом считаю, что у нас много чего нужно менять, уж больно управление страной негибкое и тяжеловесное, а это есть прямая возможность для всякого вида лжи, укрывательства и казнокрадства! Императору давно пора навести порядок твердой рукой! Те речи, что сейчас с думских трибун ведутся, считаю чистой воды демагогией! Дескать, поменяем правительство и заживем счастливо. Как бы не так! Этими словами господа демократы себе путь к кормушке расчищают! Ведь в большинстве своем все они богатые люди, землевладельцы и фабриканты. Чего им сейчас не хватает? Как они и говорят: свободы. Вот только хотят они ее не для народа, а для своих шкурных интересов! Им не нужны указы государя, они не хотят больше просить, а хотят сами брать, без проса, без соизволения! А что эти самые либералы творят в Военно-промышленном комитете? Там же вор на воре сидит и вором погоняет! Только за это их можно через одного отправлять на виселицу! Я бы сам… – Пашутин вдруг неожиданно замолк, внимательно посмотрел на меня и спросил: – Тебе это все зачем, Сергей?
– Для общего развития, Миша. Хочу понять, почему открыто звучат подобные речи, печатают статьи, а главное, почему власть на это никак не реагирует?
– Что ж, попробую ответить. Дело в том, что наш государь по какой-то непонятной наивности искренне верит в своих генералов, верит в армию. Верит, что оппозиция не предаст его в это тяжелое время. Верит, что народ его всегда поддержит. Только вот что мне странно. Ведь ему должны регулярно докладывать о том, что творится в столице и стране. Тут, правда, сразу напрашивается вопрос: кто докладывает и в каком виде подают ему докладные записки? Может, все дело как раз в этом. Вообще, если честно, мне совершенно не понятно, что происходит вокруг. Что ни день, то новые назначения, то новые министры. Причем люди новые, не известные, не сановитые. Не один только я, все недоумевают по этому поводу. И это мы, вроде как знающие и разбирающиеся в политике, люди! А что тогда думать простому народу?! Правильно! Чем проще, тем лучше! Царица – немка, царя зельем поит, от которого он совсем разум теряет. Она немецкая шпионка, поэтому мы войну проигрываем. Что ты на меня так смотришь? Думаешь, глупости говорю?! Как тебе тогда такой пример? Недавно разговаривал со старым знакомым, подполковником – интендантом. Знаю его лет десять, не меньше. Так вот он мне на ухо шепчет: слухи появились, что из дворца налажена прямая связь с Германией. Ты понимаешь? Ведь это не приказчик какой-то, а полковник! Грамотный, знающий человек! Академия за плечами! Ты только подумай! Я вот что тебе скажу. Эти слухи-страхи не просто так появляются! Это сознательные провокации, направленные против царя и царицы!
– Кто за этим может стоять?
– Не знаю. Хотя догадки имеются.
Я ждал дальнейших объяснений, но не дождался. Видно, Пашутин посчитал, что подобные вопросы, касающиеся государственной безопасности, даже со мной он не вправе обсуждать. Больше мы на эту тему с ним не говорили, но разговор неожиданно получил продолжение на следующий день, правда, в другом месте, в кабинете царя. Разговор начался с уже привычного вопроса:
– Нового ничего не скажете?
– К сожалению, ничего, ваше императорское величество.
– Хорошо, – император взял из резной шкатулки папиросу, закурил. Он явно волновался, несмотря на то, что пытался держать себя в руках. В кабинете отчетливо пахло ароматным табачным дымом, а в серебряной пепельнице лежало уже три окурка. Старясь не показывать своего возбуждения, он сосредоточенно курил, при этом пытался избегать моего взгляда. Заниматься догадками не в моих правилах, поэтому я просто ждал, что скажет император. Докурив, он загасил окурок в пепельнице, потом встал, вышел из-за стола. Прошелся по мягкому ковру, из одного конца кабинета в другой. Раз. Другой. Затем неожиданно развернулся ко мне и заговорил:
– Сергей Александрович, вы говорили о возможности переломить судьбу… Мы… с женой решились! – несмотря на то, что я все делал для того, чтобы услышать эти слова, но все равно это признание прозвучало для меня неожиданно. – Ради наших детей! Моя семья, мои дети… Не знаю, что произойдет со мной или с Аликс, если с ними что-то случится! Они безвинны… и не заслужили подобного… Если есть за мной грехи, мне за них и отвечать! Жена и дети не должны страдать!
В любви царя к семье, мне так казалось, проскакивал некий фанатизм, наподобие его всепоглощающей и непоколебимой веры в Бога. Сейчас для меня это стало очевидным.
– Вы решились, а это главное.
– Сергей Александрович, надеюсь, вы понимаете, что, доверившись вам… – император сделал паузу и испытующе стал всматриваться в мое лицо, видно, в попытке понять: не делает ли он ошибки, а затем, спустя короткое время, продолжил, – мы вверяем в ваши руки не только наши жизни, а много большее – судьбу Российской державы.
В его голосе не было торжественности или величавости, которая присуща речам о свершении великих дел, ведущих к процветанию и миру страны, а тревога и страх человека, который спрашивает сам себя: правильно ли поручик Богуславский понимает, какая ответственность прямо сейчас ложится на его плечи?
Нервное волнение передалось от императора ко мне. Правильно ли я делаю, что пытаюсь повернуть историю? Ведь я не бог, а человек, который не застрахован от ошибок. Мне придется отвечать перед своей совестью за сломанные судьбы и гибель многих тысяч людей, так как подобные повороты истории не обходятся без человеческих жертв. Будут ли они оправданы? Стоило мне об этом подумать, как моя уверенность в том, что делаю все как надо, дрогнула.
«Ведь… Все! Хватит!»
Минуты мне хватило, чтобы взять себя под контроль, после чего я бодрым голосом отрапортовал:
– Все будет хорошо, ваше императорское величество. Я вам обещаю.
Мой голос был излишне бодр, чтобы соответствовать истине, но, похоже, взволнованный до предела император ничего не заметил, и хотя он старался держать себя в руках, но папиросу зажег только со второй спички. С минуту нервно курил, потом сказал:
– Раз мы все решили, тогда давайте перейдем к делу. Вчера было получено письмо от Вильгельма. Встреча состоится в Стокгольме. Для большей уверенности он просит прислать представителем Татищева Илью Леонидовича.
– Он дипломат?
– Татищев был моим личным представителем при германском императоре четыре года, и Вильгельм его хорошо знает. К тому же генерал-адъютант далеко не невежда в подобных вопросах.
– От решения этого вопроса зависит очень многое, если не все, и поэтому прошу вашего соизволения мне также поехать в Стокгольм.
– Мне очень не хотелось бы вас отпускать, Сергей Александрович, но вопрос действительно важный, поэтому, прошу вас, будьте крайне осторожны.
– Если вы не возражаете, ваше императорское величество, то мне к этому делу хотелось бы привлечь подполковника Пашутина.
– У вас с ним разница в возрасте почти четырнадцать лет, но судя по всему вы, похоже, можете считаться друзьями. Сначала я недоумевал, но когда прочитал докладную его начальства, в которой говорится так: опытный и преданный своему делу офицер, но при этом склонен к излишнему риску и имеет некую авантюрность характера… Как и вы, не правда ли, Сергей Александрович?
– Наверно, ваше императорское величество.
– Наверно, – несколько задумчиво повторил за мной император. – Хорошо, я даю свое согласие, но при этом рассчитываю на вашу рассудительность, Сергей Александрович. Есть еще что-то по данному вопросу?
– Мы с подполковником познакомимся с Татищевым, но поедем порознь, словно незнакомые люди. Так будет лучше.
– Хорошо. Теперь мне хотелось бы услышать ваши предложения о том, что можно предпринять для недопущения вооруженного мятежа и восстановления спокойствия в державе.
– У меня есть соображения по этому поводу, ваше императорское величество, но если позволите, я выскажу их не сегодня, позже, еще раз обдумав. К тому же мне хотелось бы пригласить к этому обсуждению подполковника Пашутина. Он в прошлом служил в жандармском корпусе и сможет помочь разобраться в кое-каких тонкостях.
– Он знает о вашем даре?
– Нет. Сначала мне хотелось бы получить на это ваше разрешение.
– Даже не знаю, что и сказать, но судя по всему, вы, похоже, уверены в нем.
– Не так как в себе, но почти.
– Решайте сами, и если надумаете, то жду вас обоих завтра в семь часов вечера. Вы свободны, Сергей Александрович.
Придя домой, я позвонил по служебному телефону Пашутину, который мне как-то оставил подполковник. Домашний номер он мне не дал, объяснив тем, что дома практически не бывает, а если и есть, то или пьян, или с женщиной, поэтому не имеет привычки снимать трубку. Когда барышня соединила меня, мужской грубый голос ответил, что его сейчас нет на месте. Думал я недолго:
– Если у него найдется время, пусть перезвонит Богуславскому. Телефон он знает.
– Будет сделано. Передам.
Спустя час раздался звонок.
– Только вчера виделись, а ты уже успел по мне соскучиться?
– И тебе здравствуй, Миша!
– Здравствуй, Сергей! Времени мало, я к тебе вечером забегу. Там и поговорим. Хорошо?
– Договорились.
Положив трубку, я пошел на кухню, чтобы проинспектировать свои запасы. Сыр. Немного ветчины. Сушки. Варенье.
«Даже хлеба нет. Дожил».
Пришлось идти в гостиную и составлять список, с которым я отправился сначала в ресторан, а затем в магазин. В обоих заведениях я считался хорошим (не жадным) клиентом, поэтому получил все, что хотел, и даже немного больше. Этим добавком стала бутылка коньяка довоенного разлива, которую мне продали, несмотря на запрет, при этом даже сделали приличную скидку, продав ее лишь по четырехкратной цене. Придя домой, я только начал раскладывать продукты, как раздался телефонный звонок.
«С работы он, что ли, раньше сорвался?» – подумал я, глядя на золотистый циферблат часов в массивном деревянном корпусе, висящих в гостиной.
Подойдя, поднял трубку.
– Сергей, ничего, если я с приятелем к тебе подойду?! Он из Москвы. Приехал к нам по делам. Мы с ним давно с ним не виделись, поговорить охота. Ты как?
«Некстати», – подумал я, а вслух сказал:
– Милости прошу к нашему шалашу!
– Вот что значит русский человек! Душа нараспашку! А ты, Саша, неудобно, неудобно! – судя по всему, это он говорил своему приятелю, стоящему рядом. – Сергей, жди! Мы сейчас берем извозчика и к тебе!
Спустя полчаса в дверь постучали. Открыв дверь, я неожиданно для себя увидел рядом с Пашутиным жандармского полковника в парадной форме. Тот, увидев каменное выражение моего лица, принял его как холодно-презрительное отношение армейского офицера к жандарму. Выдержка у полковника была отменная. Улыбка с его лица не исчезла, но при этом приобрела вежливо-холодное выражение. Пашутин сразу понял причину заминки и расхохотался. Жандарм только успел бросить на него взгляд, полный удивления, как я сказал:
– Хороший у вас приятель, господин полковник. Жизнерадостный и веселый, словно дитя малое. Не стойте в дверях, проходите. Знакомиться будем.
Удивленный и озадаченный полковник вошел в прихожую. За ним шагнул Пашутин. Я протянул новому гостю руку:
– Богуславский Сергей Александрович.
Он с опаской покосился на мою ладонь, потом осторожно протянул мне свою руку:
– Мартынов Александр Павлович.
«Где-то эту фамилию мне уже приходилось слышать. Вот только где?»
– Вот и познакомились. Господа, прошу к столу.
– Сергей, мы не просто так пришли, – раздался за спиной голос Пашутина. – Мы с собой принесли.
В ответ я саркастически хмыкнул. Пашутин вскинул голову и с некоторым удивлением спросил меня:
– Своим хмыканьем ты хочешь сказать, что у тебя дома есть коньяк?
– Есть. Поверишь мне на слово или показать бутылку?
– Ты позвонил мне сегодня в первый раз за все время нашего знакомства, а потом вдруг оказывается, что у тебя приготовлена бутылка коньяка. Что это может значить? Может, нас ожидает Содом и Гоморра и ты решил перед смертью напиться в нашей компании?!
– Напиваться – это чисто твоя привилегия.
– Интересное начало. Вот только каков будет конец?
– Там видно будет. Александр Павлович, милости прошу к столу.
Мартынов, уже понявший свою ошибку в отношении меня и теперь с видимым удовольствием наблюдавший нашу пикировку, кивнул в знак согласия головой и направился в сторону гостиной. Я пошел вслед за ним. Замыкал нашу цепочку Пашутин с пакетом в руках. Войдя в гостиную, он остановился возле стола, окинул его взглядом, потом посмотрел на меня. Теперь в его взгляде виднелось настоящее изумление.
– Коньяк. Паштет. Рыбка. Колбаска с ветчинкой. Ой, Саша! Чувствую, нас с тобой не Содом ожидает, а самый настоящий Армагеддон.
– Думаю, что кое-что и похуже, Миша. Тут со стороны кухни очень даже вкусный аромат плывет, – усмехнулся Мартынов и демонстративно потянул носом.
– Это не Богуславский, – дурашливо запричитал Пашутин. – Это демон, принявший образ людской! Изыди, нечистая сила!
– Изыди, демон, на кухню! – подхватил его игру полковник. – И принеси нам то, что там так вкусно пахнет!
После чего оба весело рассмеялись. Судя по всему, они были, как говорится в народе: два сапога – пара. Я стоял и ждал, когда они закончат веселиться. Мартынов, увидев мой взгляд, сразу перестал смеяться и виновато сказал:
– Ради бога! Извините меня, Сергей Александрович! Этот старый черт кого хочешь на грех подобьет!
– Да брось ты, Саша! Сергей не обиделся. Это у него обычное выражение лица. Привыкай.
– Он прав, Александр Павлович. Пить с горячим будете или пока холодными закусками обойдетесь?
– Что у тебя там? – поинтересовался Михаил.
– Пирожки с мясом и телячьи котлеты с жареной картошкой. Из ресторана.
– Сначала пару рюмочек под закусь, а потом можно и горячее. Ты как, Саша?
Мартынов согласно кивнул головой, соглашаясь с приятелем.
– Прошу за стол, господа.
В этот момент Пашутин неожиданно спросил меня:
– Сергей, разговор у тебя ко мне серьезный или до завтра подождет?
«Проницательный, чертяка».
– Серьезный, но может и до завтра подождать.
– Господа, вы можете поговорить тет-а-тет, я подожду, – отреагировал на наш диалог полковник, но к этому времени я уже вспомнил, кто такой Мартынов. Он являлся начальником Московского охранного отделения.
«Хороший приятель Пашутина. Это плюс в его пользу. Хм. Похоже, судьба мне ворожит».
– Александр Павлович, думаю, вы нам помехой не будете. Сядем за стол, господа. Разговор наш, думаю, будет недолгий… если, конечно, не будет много вопросов.
При этом, не сдержавшись, усмехнулся, видя любопытство, написанное крупными буквами на лицах своих гостей.
– Говори, Сергей, раз начал, – не выдержав моей паузы, подтолкнул меня к объяснению Пашутин.
– Нужен человек, господа, который сможет профессионально и объективно пояснить, что необходимо Министерству внутренних дел и корпусу жандармов для того, чтобы навести порядок в стране.
После этих слов мои гости не просто удивились, они даже переглянулись, словно хотели выяснить друг у друга, верно ли то, что они сейчас услышали.
– Сергей, ты что, собираешься в министры?! Речь для царя готовишь?! – попробовал пошутить разведчик.
– Почти угадал.
– Брось! Не смешно.
– Это не шутка.
Михаил бросил на меня недоверчивый взгляд, в котором читался вопрос: кто ты такой, бывший поручик Богуславский? Вроде неплохо тебя знал, только теперь… не так в этом уверен.
– Сергей Александрович, что вы имеете в виду под порядком в стране? – как бы вскользь поинтересовался начальник московской охранки. Было видно, что до этого он расслабился, готовый кутнуть в мужской компании, но сейчас снова подобрался и смотрел на меня цепким и испытующим взглядом.
– Всерьез разобраться с внутренним врагом, с так называемыми демократическими партиями.
– Внутренним врагом, – повторил за мной задумчиво Мартынов.
Некоторое время стояла тишина. Пашутин, бросив на меня несколько взглядов, в которых смешалась настороженность и любопытство, сейчас смотрел на полковника в ожидании, что тот скажет. Его можно было понять, я снова повернулся к нему доселе неизвестной стороной. Начальник московской охранки, видевший меня в первый раз, смотрел на меня с настороженным любопытством, пытаясь понять, что собой представляет этот атлет с каменным лицом, но так ничего не поняв, почувствовал раздражение.
– Интересное сравнение. Правда, несколько жесткое, на мой взгляд, но я думаю, что соглашусь с таким определением, – наконец прервал молчание Мартынов. – Мне только вот что интересно: вам, поручику – артиллеристу в отставке, чем все эти партии насолили?
– Александр Павлович, я поинтересовался каким-то государственным секретом? – ответил я ему вопросом на вопрос.
Полковник только открыл рот для ответа, как вмешался Пашутин:
– Если я правильно его понял, Саша, то эти разъяснения ему нужны для государя.
– Господа, надеюсь, это не шутка? Я люблю розыгрыши, но только не те, что касаются моих служебных дел.
– Я похож на шутника?
– На шутника вы не похожи, но при этом у меня в голове просто не укладывается… Вы, политический сыск и император. Согласитесь, весьма странное сочетание, я бы даже сказал, весьма необычное, по своей сути. Сергей Александрович, позвольте вас спросить, кем при дворе государя…
– Саша, это не тот вопрос, который следует задавать! – перебил его Пашутин. – Уж мне поверь: Богуславский просто так ничего не говорит.
Жандарм с каким-то внимательным удивлением теперь посмотрел на своего приятеля, словно увидел в нем что-то новое для себя.
– Знаешь, Саша, – снова заговорил Пашутин, видя удивление своего приятеля. – Я вот давно знаю Богуславского, а он все равно находит, чем меня удивить! Что уж про тебя тогда говорить!
Следующую наступившую паузу прервал уже я:
– Если вы ждете от меня объяснений, Александр Павлович, то их не будет, а теперь давайте вернемся к моему вопросу.
– Не знаю, что и думать. Подполковник Пашутин сказал, что хорошо вас знает, а я привык доверять его мнению. Пусть так, но тогда позвольте вам кое-что рассказать, и вы поймете, почему именно этот разговор вызвал мое недоверие и недоумение, – полковник выдержал паузу, а потом продолжил: – Недавно, господа, я подал срочный рапорт по начальству о намечающемся заговоре членов Думы против монархии. В нем были указаны конкретные люди и даже наброски планов заговорщиков. И что же? Прошло уже восемь дней, как моя бумага ушла в Департамент полиции и никакого ответа. Вот теперь приехал по делам, а заодно думаю узнать о судьбе моей докладной записки, которая, почему-то мне так кажется, никого, кроме меня самого, не интересует. Кстати, у меня здесь с собой есть копия показаний одного тайного агента. Покажу вам только один лист. Думаю, ничего страшного не будет, если вы его прочитаете.
Полковник достал из портфеля папку. Раскрыл, пошелестел бумагами, а затем вынул листок и протянул мне:
– Извольте, господа.
На листе был записан отрывок беседы нескольких человек. Рядом, против отдельных фраз стояли фамилии, записанные карандашом. Пробежал глазами. Судя по записи, группа людей, собравшихся в доме графини Ностиц, среди которых были Гучков и французский посол, которые обсуждали свержение Николая II. Гучков авторитетно утверждал, что готовится переворот, но главная работа, по его словам, шла в армии. К генералитету примкнули представители московского дворянства и богатое купечество. Я пробежал глазами по фамилиям купцов. Высоцкий, Морозов, Попов.
«Все они, как один, хотят иметь нового конституционного монарха… Хм! В лице великого князя Николая Николаевича. Ну-ну».
Прочитав до конца, я передал бумагу Пашутину, который быстро пробежал ее глазами, осуждающе покрутил головой, но, ничего не сказав, отдал ее полковнику. Тот аккуратно спрятал ее в папку, затем только спросил:
– Что вы на это скажете, господа?
– Подобное отношение к таким срочным и неотложным вопросам мне и хотелось бы исправить, Александр Павлович, – ответил я ему.
Мартынов снова окинул меня настороженно-внимательным взглядом, потом, не отводя глаз, спросил:
– Почему именно сейчас, Сергей Александрович?! Почему не два года тому назад, когда я подавал докладную записку на высочайшее имя?!
– Видно, время пришло, Александр Павлович. Ты, Миша, тоже поедешь завтра с нами.
– К государю? Я-то там зачем? – с явным удивлением спросил меня Пашутин. – Идите с Мартыновым. Он в этом деле дока!
– Ты нужен, Миша.
После нескольких секунд раздумья на лице Пашутина появилась хитрая улыбочка.
– Неужели меня освободят от курсов?!
– Вполне возможно, господин подполковник.
– Радость-то какая! Вот за это, господа, не грех и выпить!
Назавтра, все втроем, мы предстали перед императором. Мартынов, так до конца и не поверивший моим словам, пребывал все время в легком изумлении, когда нас без излишних проволочек проводили в кабинет государя. Император, если и удивился приходу трех человек, то никак не дал это понять. После официального представления царь поинтересовался делами у обоих офицеров, после чего попросил начальника московской охранки обрисовать политическую обстановку в Москве, что тот и сделал, затем разговор перешел на докладную записку, а потом плавно – к обсуждению возможной реорганизации МВД и отдельного корпуса жандармов. Император не только задавал дельные вопросы, но и умело поддерживал беседу. После того, как я высказал свои соображения, кое-что добавил Пашутин, до этого не принимавший участия в разговоре. Закончили мы нашу беседу в тот самый миг, когда настенные часы стали отбивать одиннадцать часов вечера. Итогом беседы стало нахмуренное лицо императора и неопределенность сказанной им фразы:
– Значит, вот как у нас в Российской империи обстоят дела.
Николай II встал, следом мы вскочили со своих мест и вытянулись, словно на параде. Обойдя стол, император остановился перед нами:
– Господа, благодарю вас всех за службу! Не скрою, что услышал от вас многое такое, что мне было неприятно слышать. Все сказанное вами, господа офицеры, будет проверено и доложено лично мне. Полковник Мартынов, вы упомянули в разговоре, что отсылали записки о рассмотрении изменений и дополнений в организации работы корпуса жандармов. Вы не смогли бы снова прислать мне ваши записи?
– Будет сделано, ваше императорское величество, вот только попаду я в Москву не ранее пятницы. За субботу и воскресение у меня будет время их подправить, а в понедельник с утра вышлю их вам специальным курьером.
– Больше не смею вас задерживать, господа, а вас, Сергей Александрович, на несколько минут попрошу остаться.
Как только за ними закрылась дверь, император сказал:
– О полковнике Мартынове мне доводилось слышать как о дельном, думающем офицере. Странно, но вы вчера не упомянули о его приходе.
– Извините, ваше императорское величество. Мы только вчера вечером с ним познакомились, и я понял, что он тот, кто нужен.
– Даже так? Гм. Я так понял, что он не знает ничего лишнего, кроме того, о чем говорил сегодня.
– Да, ваше императорское величество. Ему дал хорошую характеристику подполковник Пашутин. Если его записки окажутся дельными, то почему бы ему самому не воплотить их в жизнь.
– Хорошо, я подумаю об этом. Тут вот еще, какое дело. Мне сегодня довелось услышать много нелицеприятного о людях, которых я лично знаю. Я рассчитывал на них, считал своей поддержкой и опорой… – государь сделал паузу и осуждающе покачал головой. – Вы мне скажите, Сергей Александрович, вот есть хороший, обаятельный человек, его представляют вам как знатока своего дела, а будучи поставлен на высокий пост, сразу начинает взятки брать, близким людям протекции составлять и прочими мерзостями заниматься, но только не радеть за государственную службу, которую блюсти поставлен. Как такое может быть?
– Приятность в общении и обаяние отнюдь не профессиональные качества. К тому же они нередко служат маской подлеца.
– Хм! Зло, но верно. Теперь о вашей поездке. Татищев предупрежден и завтра вечером ждет вас у себя дома. На этом все, Сергей Александрович.
Вильгельм, несмотря на свои физические недостатки, доставшиеся ему с рождения, со временем сумел найти в себе силы их победить. Поверив в свои силы и окруженный придворными льстецами, которые нашептывали о его непогрешимости, как божьего избранника, император, превратился в заносчивого, надменного и эгоистичного человека.
Вскоре эти черты характера переродились во внутреннюю убежденность, что Бог для достижения своих высших целей избрал германский народ, а сам Вильгельм является проводником Божьей воли и ни перед кем кроме Создателя за свои действия не отвечает. Он верил в свое предназначение до тех пор, пока в его жизни не появился русский провидец со своими предсказаниями, что дало ему основание сомневаться в том, что именно он Божий избранник. Первое, что он почувствовал, когда прочитал присланное две недели тому назад письмо, лежавшее перед ним на столе, было почти забытым с детства ощущением беспомощности. В одно мгновение он потерял свободу выбора и стал марионеткой, которая оживает, лишь, когда кто-то начинает дергать за веревочки. Прошла минута, другая, третья… Император постарался погасить в себе это чувство. С трудом, но ему это удалось.
Сидевший по другую сторону стола начальник генерального штаба генерал Эрих фон Фалькенхайн, приблизительно представлял, какая буря чувств разыгралась в душе заносчивого и гордого правителя Германии. Будучи товарищем Вильгельма по детским играм, он оставался преданным ему все эти десятки лет, став одним из немногих людей, которых кайзер мог назвать своими друзьями.
– Что скажете, Эрих?
– Сведения подтвердились, ваше величество. Это может означать только одно: при дворе русского императора действительно есть… ясновидец.
– Значит, вы всему этому верите?!
– Ничего другого не остается, ваше величество. Его предсказания сбылись дважды, причем с теми подробностями, на которые он указал.
Наступило короткое молчание, которое прервал германский император. В его голосе прорывались ясно слышимые нотки раздражения.
– Что вы о нем узнали?
Генерал раскрыл папку, которую принес с собой.
– Богуславский Сергей Александрович. Двадцать три года. Поручик-артиллерист. Физически очень развит и невероятно силен. На фронте получил тяжелое ранение в голову, после чего был отправлен в отставку. Судя по некоторым данным, во дворец его ввел Распутин, а сам спустя полтора месяца уехал к себе домой и до сего дня там пребывает. Когда Богуславский появился во дворце Николая Второго, точно не установлено. Сам к русскому императору не ездит, бывает у него только по приглашению. Никаких посторонних лиц при их встречах, за исключением императрицы, замечено не было.
– Его образ не сочетается с личностью… прорицателя. Слишком молод. Откуда он мог получить подобный дар? Вы уверены в своих сведениях?
– Нет, ваше величество. Меня мучают те же сомнения, что и вас. То, что Богуславский может быть прорицателем, основано лишь на догадках и косвенных подозрениях. Его встречи с русским императором всегда происходят один на один, потому ничего доподлинно никто не знает. Есть еще один факт. К нему была приставлена охрана месяц назад.
– Погодите! Месяц назад? Но первое письмо мы получили два месяца назад! Как это понять?!
– Я это тоже отметил, ваше величество.
– Хм! Пьет? Женщины?
– В подобных пороках не замечен, ваше величество.
– Аскет?
– Нет. Есть друзья. Занимается какой-то японской борьбой.
– Японской борьбой? Ну, не знаю. Как-то все это не складывается. Вы так не считаете, генерал?
– Считаю, ваше величество, и смею предположить, что все может быть не так, как мы видим.
– То есть вы думаете, что этого русского богатыря нам специально подставили? Сделали из него ширму, за которой скрывается истинный провидец?
– Да, ваше величество. Подобный дар надо прятать и охранять так, чтобы никто не мог даже близко к нему подобраться.
– То есть мы ничего толком не знаем?
– Да, ваше величество. Пока у нас на подозрении есть только Богуславский.
– У вас есть какой-то план?
– Есть, но боюсь, он не сильно понравится вашему величеству.
– Я слушаю вас, Эрих.
– Нам надо выйти на прямые переговоры с Николаем Вторым. Изложить наши требования, но при этом не ставить перед ним жестких условий. Предваряя ваш вопрос, сразу скажу: в 1916 году Германия запросит мир, но его не получит. Вы помните эту фразу?
– Помню. Погодите! Вы думаете, что мы тогда предложили такие условия сделки, что русские сочли неприемлемыми?
– Точно так, ваше величество. Иначе бы этого предсказания на том листочке не было.
Германский император бросил косой взгляд на генерала. Ему хотелось перенести свое нарастающее раздражение на кого-нибудь другого, но при этом он понимал, что если и выплескивать его, так это на самого себя. Он настолько был загипнотизирован двумя последними фразами, что на фразу о перемирии не счел нужным обратить внимание. Почему он упустил это? И тут же сам себе ответил: он уже тогда поверил. Легкий холодок страха поселился в его сердце с того самого дня, когда он прочитал это проклятое предсказание русского оракула. Он пытался не верить, говорил сам себе, что это чепуха, но страх, занозой сидевший в его сердце, был прямым доказательством, что это не так.
«Верден. Ютландское сражение. Война растягивается на неопределенное время, и это притом, что еще англичане не вступали в войну по-настоящему. Нет сомнения, что после пары значительных успехов на их стороне выступит Америка. К тому же Австро-Венгрия показала себя слабым союзником. Будь на ее месте Россия… Попробовать предложить Николаю II мир? Вот только условия…»
– Эрих, надо поработать над условиями возможного мира с Россией. Найдите надежных людей, которые могли бы проработать все возможные детали такого договора. Пока мы не убедились в правильности наших выводов, необходимо все держать в строжайшей тайне.
– Понимаю, ваше величество.
– Вы свободны, генерал.
Выходя от императора, Эрих фон Фалькенхайн думал о том, что если переговоры и пройдут, то они будут необычайно трудными.
«Вильгельм слишком упрям и своенравен, а у русского царя нет практичности, зато в голове полно всякой славянской чепухи. Но это надо сделать! Или иначе меня ждет незавидная судьба!»
Прибыв на место службы, генерал первым делом вызвал подполковника Дитриха фон Лемница, свое доверенное лицо, и после двух часов совещания за закрытыми дверями тот срочно выехал в Берлин. Потом произошел прорыв генерала Брусилова на Восточном фронте, и все дела отошли на другой план, но окончательно забыть о нем не дал телефонный звонок, раздавшийся через три недели утром, когда генерал только сел завтракать. На пороге возник дежурный адъютант со строгим выражением лица:
– Звонок из личной канцелярии его императорского величества, господин генерал.
– Соедините с моим кабинетом.
После звонка генерал снял трубку.
– Здравствуйте, генерал.
– Здравствуйте, ваше императорское величество.
– Как продвигаются наши дела?
Генерал сразу понял, что речь идет не о положении на фронте, так как император регулярно получал сводки о положении дел, поэтому ответил обтекаемой фразой, суть которой могла быть понятна только кайзеру:
– Еще неделя, ваше императорское величество и у вас будут все необходимые документы.
– Не затягивайте, генерал.
Начальник Генерального штаба повесил трубку и сразу подумал о том, что беспокойство Вильгельма в таких делах обычно ему несвойственно.
«Он боится. Боится! Больше ничем это не объяснишь. Дьявол всех раздери! Эти предсказания невольно заставляют думать о себе словно о пешке. Кто-то играет, а ты стоишь на доске и ждешь своей участи», – он посмотрел на остывающий завтрак и резко отодвинул от себя тарелку. Есть уже не хотелось.
Неделя пролетела как один день. Неожиданный прорыв русских дивизий спутал все планы германского командования, но, несмотря на это, рано утром на пороге кабинета кайзера появилась подтянутая фигура генерала Эриха фон Фалькенхайна.
– Ваше императорское величество, генерал…
– Здравствуйте, Эрих! – оборвал его кайзер. – Вы довольно раннее время выбрали для визита. Что-то случилось? Докладывайте!
– Пришло новое послание, ваше величество. Этим и объясняется мой столь ранний приход к вам. Оно пришло три дня назад, но я узнал о нем только вчера, так как был с инспекцией в войсках.
– Дайте мне письмо!
Кайзер не стал на этот раз рассматривать конверт, а сразу его надорвал. Достав листок, торопливо его развернул и впился в него глазами. Дважды пробежал по тексту глазами, затем протянул бумагу генералу. Начальник генерального штаба, охваченный в равной мере, как любопытством, так и нетерпением, чуть ли не выхватил ее из рук императора и быстро прочитал вслух текст.
– Битва на Сомме. Большие потери. Гм! Сомма. Англичане и французы готовят наступление? – задумчиво задал сам себе вопрос генерал.
– Это я должен задать этот вопрос Главному штабу!
– Для меня это не новость, ваше величество. Мне уже докладывали о скоплении артиллерии и подходе новых английских дивизий. Да-а… Значит, они все решились. Пусть идут, нам есть чем их встретить.
– Вы так уверены, Эрих?
– Ваше величество, наши позиции обороны достигают в глубину до семи-восьми километров, система опорных пунктов…
– Генерал!
– Извините меня, ваше величество! Мне только хотелось… – но увидев легкую гримасу раздражения на лице своего императора, Эрих фон Фалькенхайн на мгновение запнулся, но решил продолжить: – Раньше я бы с легкостью в душе сказал вам, что уверен в надежности линии обороны, стойкости и храбрости германских солдат, но теперь, с появлением этого оракула, ни в чем уже не уверен. Словно кукла-марионетка, которую дергают за ниточки…. Извините меня, ваше величество.
Вильгельм, который последнее время нередко приходил к подобным мыслям, бросил на генерала сочувствующий взгляд. Эрих фон Фалькенхайн не смог по достоинству оценить его, так как, изучив характер кайзера за многие годы, вообще не предполагал наличия у него чувств, подобных этому. Император, которому подобная ситуация нравилась еще меньше, словно наказывая себя за секундную слабость, отдал приказ резким тоном:
– Генерал, по возвращении в ставку принять немедленные меры! Вы поняли предстоящую перед вами задачу?!
– Будет выполнено все в точности, ваше величество!
– Присядьте, Эрих. Как говорят русские: в ногах правды нет. Вам что-то удалось узнать о русском провидце?
– Ничего особенного, за исключением одной поездки. Богуславский ездил на Сестрорецкий оружейный завод. Пробыл там в общей сложности два часа, потом уехал. Что он там делал, выяснить не удалось.
– Что может делать прорицатель на оружейном заводе?
– Никогда не сталкивался с ясновидцами, поэтому не представляю, на что они способны.
– Непонятно и запутано, – задумчиво произнес германский император.
– Может, это просто отвлекающий маневр русских, ваше величество?
– Возможно, а теперь мне хотелось бы услышать ваше мнение по поводу нового предсказания.
– Очевидно только одно, ваше величество. Предсказание малопонятно из-за чувства союзнического долга. Русские нам как бы говорят: мы знаем о том, что произойдет, но подробности вам раскрывать не будем. Еще, мне так кажется… что этим они дают нам понять, чтобы мы поторопились с договором.
– Почему вы так решили, Эрих?
– Мне кажется, что все эти три предсказания, словно вехи, указывают нам путь, ведущий к перекрестку. Когда мы его достигнем, нам предстоит выбрать путь.
Император с некоторым удивлением посмотрел на своего начальника штаба.
– Что-то раньше подобных выражений я от вас не слышал, Эрих.
Генерал замялся.
– Не хотел об этом говорить, ваше величество… Гм. Вся эта круговерть с оракулом и предсказаниями настолько сбила меня с толку, что, будучи в Берлине, я решился пойти к одной известной ворожее… Понимаю, что это все звучит глупо, но сделать с собой ничего не могу: невольно начинаю во все это верить.
– Не вы один, Эрих, – не смог удержаться от признания германский император, но сразу ушел от скользкой темы. – Интересно, как там мой кузен Ники?
– Вы думаете, что с ним происходит то же самое?
– То же самое или другое, но и так понятно, что он еще в большей степени, чем мы, зависит от них! – с нарастающей злостью воскликнул германский император. – Его толкает страх! Это очевидно! Иначе что могло его подвигнуть на переговоры! Ведь неуверенность, слабость и вялость характера – в этом весь мой кузен! Всю свою жизнь он изображает из себя рыцаря без страха и упрека, но все видят, что это только защита для того, чтобы скрыть слабость и неуверенность в себе.
Кайзер сейчас выплескивал из себя злость и раздражение этими словами. Генерал слушал и радовался тому, что все эти чувства и слова обрушились не на него, а на русского царя.
Неожиданно кайзер оборвал сам себя и резко спросил:
– Полагаю, что папка у вас в руках – это наши требования к русским?
– Да, ваше величество. Девяносто шесть листов.
– Изложите основные пункты.
– Прошу покорнейше простить меня, ваше величество, но мне эти документы были переданы перед самым отъездом, поэтому мне не удалось их изучить настолько основательно…
– Оставьте ее мне! – оборвал его извинения кайзер. – Сам посмотрю. Вы мне лучше скажите: сколько мы сможем снять дивизий с русского фронта в случае заключения перемирия?
– До двадцати дивизий, ваше величество. Думаю, это даст нам возможность окончательно сломить сопротивление англо-французской обороны, а возможно, даже закончить войну в начале следующего года.
– Надо еще подумать, под каким предлогом мы можем объяснить германскому народу заключение мира с нашим врагом?
– Думаю, что наша пропаганда придумает достаточно веское объяснение, но если вы хотите знать мое личное мнение, то мне кажется народ Германии примет ваше волеизъявление без лишних вопросов. Наши люди не какие-нибудь там славяне, а истинные тевтоны! Порядок и дисциплина у нас в крови, ваше величество!
– Вы, конечно, правы, Эрих, но нам не нужны лишние разговоры за спиной. Впрочем, этот вопрос вас не касается.
– Понимаю, ваше величество.
– Мне еще хочется узнать ваше личное мнение, генерал, на реакцию наших союзников.
– Австро-Венгрия оказалась слаба и настолько увязла в войне с Россией, что ей ничего другого не остается, как последовать нашему примеру и попытаться заключить с ней мир. Вот только в отличие от нас ей придется заплатить за него частью своих территорий и главным камнем преткновения подобных переговоров, думаю, станут Сербия и Черногория, так как Россия просто помешана на идее славянского единства. М-м-м… Турция… исконный враг России. Будет драться до последнего, но при этом наши военные советники в один голос утверждают, что ее оборонные линии растянуты и слабы, а солдаты ленивы, ненадежны и слабы духом. К тому же русский царь, как мне известно, давно уже заглядывается на черноморские проливы.
Только услышав намек на возможное благоденствие Российской державы, император снова стал злым и колючим. Генерал чертыхнулся про себя, ведь он прекрасно знал о болезненной ревности кайзера к русскому царю.
– Нам не нужна сильная Россия! Разделив наших врагов этим миром, мы сначала сломаем хребет французам и англичанам, а потом… мы заставим русского царя подписать новый договор! Ему он сильно не понравится, вот только помощи уже будет ждать не от кого!
– Ваше величество, вы забыли о русском провидце.
– Действительно. Хм! Этот вопрос придется как-то решить, но об этом мы поговорим позже, после переговоров. Кто поедет в Стокгольм?
– Могу предложить подполковника Дитриха фон Лемница, тем более что он уже введен в курс дела.
– Думаете, справится?
– Он опытен, осторожен, а главное, очень мне предан.
– Хорошо. С русской стороны пусть пришлют нам генерала Татищева. Я знаю, что он бесконечно предан моему кузену, поэтому если приедет он, значит, переговоры ведет русский император. На этом все, генерал!
Генерал вскочил с кресла:
– Ваше величество, разрешите отбыть к месту назначения?!
Сразу по прибытии начальника генерального штаба в ставку германская разведка получила приказ нащупать возможные направления прорыва противника, но не успела, так как уже спустя двое суток началась артиллерийская подготовка со стороны противника, продолжавшаяся семь дней и тем самым давшая начало наступательной операции англо-французских войск против германцев на реке Сомма.
Глава 2
Я готовил себе незатейливый ужин, когда зазвонил телефон. Поднял трубку.
– Здравствуй, Сергей. Просьба к тебе есть, – голос у Пашутина был энергично-деловой, чем он меня сразу заинтриговал.
– Здравствуй. Слушаю тебя.
– У нас на курсах инструктор по стрельбе заболел. Ты не мог бы подменить его на пару-тройку дней?
– Ты хочешь сказать, что во всей славной императорской армии нет замены инструктору по стрелковой подготовке? – съехидничал я.
– Хоть бы и так. Поможешь?
– Что, у господина подполковника нет других забот, как искать инструкторов по стрельбе?
– Ты, милый друг, кажется, забыл, что я состою в должности заместителя начальника курсов, в чьи обязанности входит…
– Все понятно! – оборвал я его. – С утра у меня тренировка, а после часа могу подойти в любое время.
– Отлично! Подходи завтра, к двум дня. Пропуск будет тебе выписан.
– Договорились.
Прибыл в назначенное время. Меня встретили и провели к тиру, где уже дожидались курсанты, девять человек. Все офицеры, в званиях начиная от подпоручика и кончая штабс-капитаном. Быстро прикинул про себя: молодых среди них нет, все в возрасте от тридцати и до сорока пяти лет. Мне было уже известно со слов Пашутина о том, что, отсылая офицеров на эти курсы, армейское командование подобным образом избавляется от ненужных ему, по тем или иным причинам, людей.
Подойдя к ним, наткнулся на любопытно-пренебрежительные взгляды. Что здесь делает здоровяк, без малейшего следа военной выправки? Классическая штафирка.
– Добрый день, господа. Меня попросили заменить инструктора по стрелковой подготовке на пару дней. Разрешите представиться. Богуславский Сергей Александрович.
– Вам бы, господин Богуславский, судя по ширине ваших плеч, силовую гимнастику преподавать, а не из пистолета учить стрелять, – с ехидцей в голосе заметил жгучий брюнет, капитан интендантской службы.
– У меня и то и другое очень даже недурственно получается.
– Значит, стреляете хорошо, господин Богуславский. Ха! С вашим богатырским здоровьем и навыками стрельбы вам самое место на войне быть. Или вы так не считаете? – не скрывая издевки, спросил меня поручик-драгун с холеным породистым лицом аристократа.
– Уже был. Получил ранение, после чего признали негодным к строевой службе, а теперь давайте закончим с вопросами и приступим к занятиям, господа.
– Погодите! Так вы тот самый Богуславский?! – вдруг воскликнул светловолосый капитан – пехотинец с намечающимся брюшком.
– Степан Васильевич, ты это о чем? – спросил его интендант.
– Это не мне отвечать, а господину Богуславскому, – ушел от ответа пехотинец, после чего внимание переключилось на меня, и я снова оказался в перекрестье девяти пар глаз. Этот кусок прошлого касался только меня, и я не собирался обсуждать его с кем-либо, поэтому сказал:
– Господа, время уходит. Прошу вас пройти за мной в тир.
Я уже развернулся, как за спиной раздался голос поручика-драгуна:
– Мне так думается, господа, что эта таинственность имеет под собой нечто такое, о чем стыдно рассказывать в приличном обществе.
Судя по всему, поручик-драгун явно был из породы задир и любил, чтобы последнее слово оставалось за ним.
«Похоже, сам по себе он не успокоится», – с этой мыслью я развернулся к нему.
– Перед тем как высказываться, вы бы для начала представились, поручик. Или мама вас не учила в детстве элементарному этикету вежливости?
– Извольте. Граф Бахметьев-Кречинский, – в глазах поручика сверкнули злые искры. – Так мы вас слушаем, милостивый сударь.
– Погодите, граф, не торопитесь. Я тоже человек, а значит, любопытен и, со своей стороны, хочу поинтересоваться: вы сами как здесь оказались?
Реакция на простой вопрос оказалась не просто резкой – лицо графа буквально перекосило, но спустя несколько секунд он сумел взять себя в руки и только губы скривились в злой ухмылке.
«Что-то нечисто с этим типом».
– Из-за дуэли. Вас устраивает такой ответ? – в его голосе звучал вызов.
Мне не хотелось подводить Пашутина, но и спускать наглые выходки не собирался, поэтому ответил поручику в его тоне.
– В моем случае – личная месть. Вас устраивает такой ответ?
– Не устраивает!
– Похоже, поручик, вы собираетесь свести все к новой дуэли. Я прав?
– Вы испугались?!
Я усмехнулся:
– Похоже, вы так просто не уйметесь! Хорошо. Тогда поступим так: идемте в тир и там решим наши разногласия.
Граф несколько растерялся. Завуалированный вызов на дуэль не произвел на здоровяка никакого внимания. Другие офицеры, видно, хорошо зная нрав поручика-драгуна и видя, к чему он ведет, заволновались. Неужели дуэль? Несколько секунд стояла тишина, которую первым нарушил капитан-интендант:
– Как вас понимать, господин Богуславский?!
– Понимайте это как приглашение на практические занятия по стрельбе, господин капитан. Ну, а граф мне в этом поможет. Вы готовы мне в этом помочь? – и я повернулся к Бахметьеву-Кречинскому.
Тот явно не понимал, что у меня на уме: то ли инструктор испугался и, таким образом, хочет уйти от опасности, то ли это своеобразное согласие на дуэль.
– Называйте, как хотите, а мне только нужно, чтобы цель была видна, – задира, взяв себя в руки, усмехнулся. – Осталось разрешить один вопрос: вы дворянин?
– Да.
– Отлично! Тогда я к вашим услугам, господин Богуславский!
– Господа! – обратился я к остальным офицерам. – Мы и так уже потеряли много времени. Идемте быстрее.
– Вы что, собираетесь стреляться? – уже напрямую спросил меня капитан-пехотинец.
– Господа, время уходит! Извольте идти за мной!
Мои слова оказались ушатом холодной воды, вылитой на голову каждого из курсантов. Они разом замолчали и начали переглядываться друг с другом с недоумением. Как понять этого инструктора: или умом тронулся, или настолько уверен в себе? Но стоило мне направиться к дверям тира, как все дружно последовали за мной.
В помещении тира было просторно, сухо и светло. Офицеры настороженно замерли, ожидая услышать, что им сейчас скажут, при этом бросая неприязненные взгляды на графа.
– Господа, давайте представим себе, что находимся на поле боя, а перед тобою враг. Теперь перейдем к условиям схватки. Граф, становитесь на позицию. Поручик, – обратился я к поручику-артиллеристу, – отмерьте, пожалуйста, пятнадцать метров от него.
Когда тот выполнил, я встал на указанное место. Все это было проделано в полной тишине.
– Теперь нам нужен человек, который подаст команду к началу практической стрельбы. Господа, прошу вас!
– Первый раз вижу подобного рода водевиль, так почему бы не сыграть в нем роль, – вдруг заявил с веселой ухмылкой поручик-кавалерист. – Приготовьтесь, господа! Начинаем на счет «три»! Раз! Два! Три!
Долгие и упорные тренировки, как в коппо-дзюцу, так и в стрельбе, заложили в меня программу холодной сосредоточенности и мгновенного реагирования на любого рода опасность в любой обстановке, вот и сейчас мой мозг и тело были «заряжены» на успешное выполнение задачи, поставленной передо мной.
Пуля ударила по револьверу графа в тот самый момент, когда он только начал жать на курок. Он невольно вскрикнул, когда револьвер, выламывая пальцы, вылетел из его руки и тем самым приковал внимание зрителей, но только на мгновение, чтобы убедиться, что тот не ранен, а затем все уставились на меня. Так маленькие дети, смотрят на фокусника, после того как тот на их глазах достал из шляпы кролика.
– Господа, вам был сейчас продемонстрирован пример стрельбы, приближенной к боевым условиям. Поручик, я вам признателен за то, что вы помогли демонстрации наглядного урока, который без сомнения всем вам пойдет на пользу. Вы со мной согласны, граф?
Поручик, массажируя руку, ничего не сказал, только на губах появилась кривая усмешка, зато злорадные ухмылки, появившиеся на лицах остальных офицеров, были совсем другого рода. Все они явно получили удовлетворение от унижения графа, которого, теперь это было ясно видно, недолюбливали. Я повернулся к ним.
– Какие выводы можем сделать из всего этого, господа? – я сделал небольшую паузу, привлекая еще большее внимание к своим словам. – Чтобы успешно владеть личным оружием, нужно самообладание плюс постоянные тренировки и хорошо развитая или природная реакция. Это и есть три составляющие, на которые должен опираться хороший стрелок. Так какие приемы стрельбы вам показывал господин Маркин?
– Уж точно не такие, как вы, господин Богуславский, – с восхищением в голосе ответил офицер в звании штабс-капитана. – Где вы так научились стрелять, господин Богуславский, позвольте узнать?
– Извините, но у нас и так ушло много времени на пустые разговоры. Приступим, господа, к стрельбе по мишеням, после чего я постараюсь указать вам на возможные ошибки.
Закончив занятия, я вышел из тира последним и сразу наткнулся на поджидавшего меня графа. Его поза и лицо выражали вызов, но при этом нетрудно было заметить, как из-под этой маски гордой непринужденности просачивался страх.
– Мне не нужна милостыня, господин Богуславский!
– Вы горды и самолюбивы безмерно, а это грех. Так бы сказал мой один знакомый священник, но только не я.
– Что вы хотите этим сказать?
– Только то, что уже сказал.
Граф хотел ссоры, но в то же время опасался меня. Хладнокровие и мастерство этого человека прямо указывало на то, что ссора с ним опасна, но будучи азартным игроком, поручик уже не мог остановиться и был готов довести дело до конца.
– Извольте объяснить свои слова, сударь или…
– Это вы зря, граф, – неожиданно перебил его знакомый голос, раздавшийся за моей спиной. – Извините, господа, что нарушил вашу беседу, но лучше сделать это сейчас, прежде чем дело дойдет до взаимных оскорблений.
Пашутин встал рядом со мной, поглядел нас обоих, а затем сказал:
– Судя по всему, господин поручик, вы опять стали причиной очередной ссоры. Я прав?
– Как всегда, господин подполковник, – с оттенком вызова ответил ему граф.
– Вы чересчур самолюбивы и кичливы, господин Бахметьев-Кречинский, – граф горделиво вскинул подбородок и только открыл рот, как подполковник опередил его: – Не торопитесь мне дерзить, я еще не все сказал. Так вот. Из-за этих вздорных качеств вы попали в очень неприятную историю, которая вполне могла закончиться уголовным следствием и несмываемым позором для всего вашего рода. С великим трудом это дело удалось замять. При вашем поступлении сюда меня ознакомили с ним и просили хранить его в тайне.
– Вы мне угрожаете, подполковник?!
– Помилуй бог, граф. Наоборот. Спасаю вас от смерти.
– Мне не нужно ни вашей и ни чьей-либо снисходительности! Я всегда сам решаю, как себя вести и что мне делать! Я доступно объяснил?!
Пашутин поморщился. Похоже, что эта выходка у графа была далеко не первая.
«И не последняя. Чего он его терпит? Гнал бы в шею!»
Подтверждение моим мыслям было озвучено подполковником сразу, стоило мне так подумать.
– Господин поручик, у нас здесь не воспитательное учреждение, а военные курсы, но, похоже, тот, кто определил вас сюда, не видел в этом никакой разницы! Так я это исправлю! Прямо сейчас вы пойдете со мной в канцелярию, где я прикажу выдать вам документы на отчисление с курсов по состоянию здоровья. Следуйте за мной, поручик!
Татищев в Стокгольм поехал не один, взяв с собой секретаря-референта из Министерства иностранных дел, которого знал с того времени, когда пребывал в Берлине в качестве личного представителя императора. Фонарин Леонид Феоктистович должен был запустить механизм встречи с немцами, явившись в русское посольство по прибытии в Стокгольм, к тому же в дальнейшем опять же через него должна была осуществляться связь с российским посольством. Татищев оставался единственным человеком, который непосредственно войдет в контакт с германцами. Это было сделано для того, чтобы в случае срыва переговоров или серьезной утечки информации никто не мог обвинить Россию в том, что она ведет переговоры за спиной союзников.
Мы расположились в соседнем купе и вели дежурство, одновременно приглядываясь к секретарю, полному и начавшему лысеть, лет тридцати восьми – сорока, чиновнику. Леонид Феоктистович, несмотря на свой длинный нос, брюшко и намечавшуюся лысину, имел волнующий тенор и хорошо подвешенный язык, благодаря которым быстро нашел себе компанию из двух дамочек бальзаковского возраста, с которыми и провел почти все время нашего путешествия.
Для меня поездка оказалась довольно скучным занятием. Пили, ели, а в промежутках развлекали себя игрой в карты и пустопорожними разговорами. По прибытии в шведскую столицу Татищев с секретарем направились в гостиницу, которую ему посоветовал Фонарин, ранее неоднократно бывавший в Стокгольме по делам министерства. По совету Пашутина мы не стали селиться в этом отеле, а сняли номер в маленькой гостинице, расположенной в полусотне метров от места проживания наших подопечных. На следующее утро Фонарин отправился в русское посольство, а еще через три часа к окну своего номера подошел Татищев и стал любоваться видом на улицу. Он простоял так ровно три минуты, после чего развернулся и отошел от окна. Это был условный знак, означавший, что ему звонили немцы и назначили встречу. Пашутин сразу перезвонил ему и узнал о месте встречи. Им оказался небольшой ресторан, где хозяином был агент германской разведки, живший в Стокгольме уже более десятка лет.
Сопроводив Татищева на небольшую прогулку, а затем в ресторан, спустя пару часов мы вернулись обратно и сидели за столиком в кафе, витрина которого выходила на отель, где жил Татищев со своим секретарем, как вдруг раздался звон разбитого стекла. Выбежав на улицу, увидели разбитое окно в номере Фонарина. Что произошло?
Войдя следом за Пашутиным в отель, я быстро огляделся. В глаза сразу бросился мужчина, одетый в светлый чесучовый костюм и желтую щегольскую шляпу, разговаривавший с портье. За ними, в глубине зала сидело двое пожилых мужчин в мягких креслах, с явным удовольствием куривших сигары. Между ними стоял столик, на котором, кроме пепельницы, стояли две пузатые рюмки с коньяком. Судя по их слегка осоловевшим взглядам и повышенным тонам, эти рюмки были у них не первые. В следующее мгновение двери лифта начали раскрываться, заставив нас напрячься, но тревога оказалась ложной. Из лифта вышла супружеская пара с двумя детьми, и они неторопливо пошли к выходу.
Пашутин только зашагал к лифту, как вдруг неожиданно остановился. Проследив его взгляд, я сразу понял, кто вызвал особый интерес разведчика. Служащий отеля был явно чем-то встревожен и сейчас пытался скрыть свое состояние за искусственно натянутой улыбкой. Резким контрастом его поведению выглядело нарочито спокойное поведение мужчины в желтой шляпе. Обменявшись короткими взглядами, мы направились к стойке портье. Дальнейшие действия Пашутина меня несколько удивили, так как тот не приступил к допросу служащего, а вместо этого нанес весьма чувствительный удар по ребрам «желтой шляпы» стволом пистолета, заставивший его дернуться всем телом от неожиданной и резкой боли. Стоило ему развернуться к подполковнику и открыть рот, как получил новый удар, уже в солнечное сплетение, после чего согнулся, хватая ртом воздух. При виде этой картины портье, с мучнисто-белым лицом, замер, почти не дыша. Загородив Пашутина своей широкой спиной от любителей коньяка и сигар, я стал с интересом наблюдать, как тот культурно просит портье поделиться с ним информацией. Тот попытался изобразить непонимание, что от него хотят, что было видно и без знания английского языка, поэтому я решил взять процесс переговоров в свои руки. Сделал зверское выражение лица, после чего попросил разведчика:
– Скажи портье, что я ему прямо сейчас сломаю руку.
Не успел подполковник перевести ему мои слова, как портье отпрянул от стойки, словно собрался бежать, а затем, не сводя с меня испуганного взгляда, принялся говорить. Уже спустя минуту Пашутин удовлетворенно кивнул головой:
– Желтая шляпа, наш клиент.
– Спроси, где у них черный вход?
Пашутин не стал строить удивленные глаза, а быстро спросил у портье, после чего перевел его ответ мне:
– За лифтами. По коридору налево.
– Пошли.
В следующее мгновение «желтая шляпа» сделал попытку вырваться, но после легкой болевой терапии проявил готовность следовать за мной. Я уже заворачивал за угол, как из лифта вышли Татищев и Фонарин. Пашутин, остановившись, бросил:
– Иди. Я догоню.
Пройдя полутемный коридор, мы с англичанином вышли в небольшой дворик, позади отеля, заставленный по большей части мусорными баками. Подтащив его к стене, я спросил:
– По-русски понимаешь?
Тот сделал бессмысленное лицо.
– Тебе же хуже.
Мгновение, и лицо агента исказилось от жуткой боли, глаза полезли из орбит, затем пришла очередь тела. Скрученный судорогой, он упал на бок и стал биться о пол так, словно у него начался припадок эпилепсии. Когда спустя какое-то время хлопнула дверь черного хода, на пороге появился подполковник. Подойдя, он с минуту наблюдал, а потом спросил:
– Долго его так будет колотить?
– Еще пару минут.
– Они похитили копию договора.
– Ясно.
Спустя какое-то время напряженное тело выгнулось в последний раз и, обмякнув, замерло, мелко дрожа. Вздернув агента за плечи, я посадил его спиной к стене, придерживая за руку ватное тело, так как оно постоянно норовило завалиться на бок. Пашутин присел на корточки рядом с ним, затем, взяв агента за подбородок, приподнял ему голову. У британца было совершенно белое, мучнистого цвета, мокрое от пота лицо. Глаза слепо смотрели в пустоту. Мозг и нервы, пораженные болевым шоком, еще только начали приходить в себя от боли. Наконец, зрачки дрогнули.
– Можешь беседовать.
– Что, мистер, теперь говорить будешь?
– Я… Нет. Не буду.
Услышав перевод Пашутина, я сказал:
– Если ему понравилось, могу повторить.
Услышав мои слова, британец бросил на меня затравленный взгляд, потом постарался вжаться в стену, а когда не получилось, заговорил. Быстро, торопливо, скороговоркой. Когда закончил, Пашутин поднялся, несколько секунд смотрел в мутные глаза агента, затем его рука змеей скользнула за борт пиджака, а уже в следующее мгновение ствол пистолета с силой уперся в переносицу англичанина. Подполковник что-то рявкнул на английском, явно желая получить подтверждение полученной информации. Агент, глядя выпученными от страха глазами, стал быстро, но при этом сбивчиво, от крайнего волнения, говорить. Замолчав, «желтая шляпа» обвел нас молящим взглядом, при этом стараясь не смотреть на ствол пистолета.
– Похоже, он рассказал все, что знал, – задумчиво сказал Пашутин, отводя ствол от лица британца. – Адрес есть.
– Тогда чего стоим?
Рукоять пистолета Пашутина взметнулась в воздух и тут же стремительно упала на голову англичанина.
– Ты прав, нам стоит поторопиться.
Уже по дороге я узнал, что, когда Татищев отсутствует, документы хранятся у Фонарина. Пока Татищева не было, в комнату Фонарина явилась симпатичная горничная. Она заламывала руки, изображая страдания на лице, и, в конце концов, сумела вытащить дипломата в коридор на какое-то время, а за время его отсутствия портфель с документами был похищен.
– Шляпу зачем оставили?
– Для выявления и по возможности отслеживания других русских агентов.
– Быстро ты его раскусил.
– Интуиция, Сергей. Было в нем что-то фальшивое… Ну не знаю, как объяснить.
– А портье?
– За две бумажки, десять фунтов каждая, его попросили ничего не видеть, не слышать и поддерживать разговор.
Указанный адрес мы нашли быстро. Ударом ноги я выбил дверь. Сидевший в коридоре охранник только и успел вскочить на ноги, после чего его затылок с глухим треском врезался в стену, а уже в следующее мгновение я ворвался в комнату, готовый ломать, крушить и стрелять. Мой план только-только вошел в основную фазу и допустить, чтобы он провалился из-за каких-то паршивых английских воришек, этого нельзя было допустить.
Видно, неожиданность и оружие в моей руке сыграли свою роль, заставив на какие-то мгновения замереть всех троих мужчин, находящихся в комнате. Если двое продолжали смотреть на меня с нарастающим удивлением и страхом, то третий – плотно сбитый мужчина с пышными усами – видно, решил проверить мою реакцию. Его рука мягко скользнула к карману брюк, но уже в следующее мгновение застыла на полпути, стоило ему увидеть направленный на него ствол пистолета. Быстро окинул взглядом двух других англичан. Сидевший в кресле толстяк, полный, с отвисшими щеками на мясистом лице, чем-то напоминал бульдога.
«Точно. Английский бульдог».
Рядом с ним стояла его полная противоположность – худой английский джентльмен, с длинными черными усами, переходящими в короткую аккуратную бородку. В руках он держал большую папку в сафьяновом переплете. До этой секунды мне не довелось видеть подготовительные документы, но догадаться, что это были украденные у нас бумаги, было несложно.
– Ты их совсем запугал, Сергей. Разве так можно? Господа англичане могут плохо о нас подумать, – сказал небрежным тоном появившийся на пороге комнаты Пашутин. В руке он держал пистолет. – Это никуда не годится. Положение нужно срочно исправлять, а иначе союзники перестанут нас любить.
С этими словами он сделал несколько шагов, затем неожиданно и резко ударил британца, держащего в руках тетрадь, рукоятью пистолета по голове. Тот коротко вскрикнул и мешком завалился на пол.
– Вы тут что-то уронили, сэр! – с этими словами подполковник неторопливо наклонился и, подобрав тетрадь, быстро пролистал несколько страниц.
– Хм! Странно. Ни одного слова по-английски, только на русском и немецком языках, – задумчиво протянул он с недоуменным видом, но уже в следующую секунду резко повернулся к толстяку и зло рявкнул: – Говорить будешь, мистер?! Или тоже в лоб хочешь?!
Старший агент все еще никак не мог прийти в себя от неожиданного появления русских головорезов. Операция была хорошо спланирована и проведена на должном уровне. Ничто не предвещало провала, к тому же его люди заверили, что за ними не было слежки. Тогда, дьявол их раздери, что случилось?! Его судорожные попытки понять, что же все-таки произошло, были прерваны неожиданным вопросом на отличном английском языке. Надо было что-то срочно предпринимать, поэтому, изобразив гнев, он закричал:
– Это грубое насилие! Произвол! Это частная квартира! Я консультант английского посольства по продовольственным закупкам! Вы за это ответите! Я буду жаловаться!
Услышав эти вопли, Пашутин расплылся в улыбке, вот только радости в ней было столько, сколько в оскале хищного зверя.
– Почему-то я так и думал. Не может продовольственный агент интересоваться чужими секретами! Конечно, не может! Зачем ему это?! – в следующее мгновение улыбка исчезла, а дуло браунинга с силой уткнулось в лоб британцу. – Даю минуту. Расскажешь – будешь жить, не расскажешь… Короче, тебе выбирать.
Все было понятно и без перевода, стоило лишь посмотреть в полные злобы и страха глаза агента. Несколько секунд он молчал, потом что-то тихо сказал, напряженно-хриплым голосом.
– Говорит, стреляй, ничего не скажу. Хм! – перевел его ответ подполковник, после чего убрал пистолет. На лбу англичанина остался красный отпечаток дула, обрамленный капельками пота. Пашутин повернулся ко мне: – Может, ты попробуешь?
– Не выдержит. Умрет.
Подполковник перевел взгляд на второго англичанина. Какое-то время смотрел на него, затем что-то быстро спросил его по-английски. Получив ответ, разведчик с хитрецой посмотрел на меня и сказал:
– Говорит, что пришел к приятелю. Просто поговорить.
– Поговорить с ним?
– Чем черт не шутит. Давай.
Подойдя к пышноусому британцу, я обыскал его. Кроме маленького револьвера у него в карманах обнаружился кастет.
– Что, мистер, готов пострадать во имя Англии? – спросил я его, не рассчитывая на ответ.
Тот только начал что-то бормотать на английском, как в следующую секунду его тело свела судорога боли. Дыхание прервалось, глаза выпучились от непереносимой боли. Еще через несколько секунд агент скрутился на полу, хрипя от боли. Пашутин только хмыкнул при виде мучений британца, потом посмотрел на меня и сказал:
– Посмотри в спальне. Может, найдешь что-либо похожее на веревки, а я пока здесь пошарю.
Веревок не было, но их заменителем стали две простыни, которые я нарезал на длинные и широкие ленты и привязал ими «английского бульдога» к креслу. Пашутин тем временем занимался обыском в гостиной, вытаскивая ящики из шкафов и простукивая стенки. В стене за комодом ему удалось обнаружить секретную панель, из-за которой он извлек деньги, пару пистолетов и несколько блокнотов. Перелистав один из них, тихо присвистнул. Поймав мой взгляд, быстро сказал:
– Нам крупно повезло, – после чего взял портфель и сложил в него все найденные бумаги, документы и оружие, затем нагнулся над усатым агентом, уже пришедшим в себя, и спросил что-то по-английски.
Тот зло и хрипло ему ответил. Подполковник выпрямился и перевел мне его ответ:
– Говорит, что ничего не знает.
– И что дальше?
– Да черт с ними!
Потом разведчик отошел в сторону, какое-то время любовался багровым и мокрым от пота толстяком, привязанным к креслу, в окружении трех, лежащих на полу, связанных тел и вдруг неожиданно рассмеялся. Весело и заразительно. Я удивленно на него посмотрел:
– Чего тебя так разобрало?
– Да я уже давно мечтал дать хорошего пинка под зад заносчивым бритам!
Чарльз Локкерти, уже три десятка лет служивший тайным целям Англии, не помнил подобного провала, а уж тем более не мог подумать, что подобное случится с ним самим. Он уже понял, что провалить их явку мог только агент Джон Богард, оставшийся в отеле. Только как они смогли выйти на опытного и не раз проверенного в деле разведчика? Что они с ним сделали, чтобы он заговорил? Или обошлись так жестоко, как сейчас с Эдвардом Райли?
«Скорее всего, так оно и было. Но что мне теперь сказать в Лондоне? Эти головорезы нашли мои записи. Список информаторов, денежную книгу, по которой им платились деньги, инструкции… Это не просто провал! Это настоящий разгром, после которого остается только один способ стереть позор – застрелиться!»
Кровь ударила британцу в голову. Виски заломило, перед глазами поплыли цветные пятна, а в ушах зашумело, но неожиданно раздавшийся смех привел его в чувство.
Наглый русский бандит смеялся, потом он похлопал по портфелю с бумагами и спросил на чистом английском языке:
– Как вам такое понравится, мистер?! Это будет очень большой дипломатический скандал! Не скоро вы, островитяне, отмоетесь от этой грязи! Ох, нескоро!
– Вы дикари. Тупые, грязные дикари, – старший агент даже не сказал, а устало процедил сквозь зубы эти ругательства. У него просто не было сил на проявление каких-либо эмоций, и поэтому, чтобы подчеркнуть свое исключительное презрение к этим бандитам, он произнес эти слова по-русски.
– Вот как ты заговорил, брит! Интересно! Тогда кто вы в таком случае? Впрочем, можешь не отвечать, мне и так все понятно! Вы, просто наглые воры! Или ты так не считаешь, мистер?
Отрицать очевидное не было смысла, поэтому Локкерти только и оставалось, что изобразить всем своим видом презрение и надменность по отношению к наглым русским бандитам, хотя на душе у него бушевал самый настоящий шторм.
Выйдя из конспиративной квартиры английской разведки, мы шли, пока не увидели извозчика. Не успел кучер остановить лошадей у гостиницы, как из дверей с вещами вышли Татищев и Фонарин, после чего мы, со всеми мерами предосторожности, переехали в новый отель, расположенный в противоположной части города. За неделю, пока шли предварительные переговоры, мы меняли место жительства еще дважды.
Когда наш поезд отходил от станции, мне в глаза бросились остроконечные шпили с крестами какой-то церкви, и я вдруг подумал, что, пробыв почти две недели в столице другого государства, толком так ничего и не видел. Здесь, в Стокгольме, мне, наверно, много раз пришлось проходить мимо исторических мест и старинных соборов, имевших многовековую историю, но у меня на это просто не было времени, хотя бы потому, что его не было даже на нормальный, полноценный сон. Я был занят только тем, что следил, охранял, прятался.
Вместе с другими встречающими лицами на вокзале нас неожиданно встретил Мартынов, причем уже в звании генерал-майора.
– Господа, у меня для вас хорошие новости.
– Пока я вижу, что хорошие новости коснулись только самого господина Мартынова, – пробурчал несколько уязвленный неожиданным повышением своего приятеля Пашутин.
– Миша, я тебя не узнаю! Ты завидуешь?! – хитро улыбаясь, спросил его Мартынов.
– А ты как думал! Мне тоже хочется ничего не делать, сидя в генеральском кабинете и поплевывая в потолок!
– Думаю, господа, что всем нам теперь не скоро выпадет такое время! – посерьезнел лицом Мартынов. Увидев наши вопросительные взгляды, вдруг неожиданно предложил: – Знаете что, едемте прямо сейчас к Сергею Александровичу. Там я вам все расскажу.
– Ко мне? – несколько удивился я подобному предложению.
– К вам, так как у вас нам будет удобнее всего. И не волнуйтесь насчет продуктов, все, что надо, у меня здесь, в машине.
Мы переглянулись с Пашутиным. Что тут еще скажешь?
– Поехали!
Новости действительно оказались хорошими. Оказывается, когда мы сели в поезд, едущий в Стокгольм, в этот самый день, в Петербург, по вызову государя, прибыл Мартынов. Его предложения по изменению работы политического сыска настолько понравились царю, что в столице его ждало новое звание, а к нему – новая должность вице-директора департамента полиции.
– Новые инструкции и наставления уже прорабатываются специальным комитетом при Министерстве внутренних дел.
При этих словах я тяжело вздохнул. Мартынов сразу напрягся.
– Что-то не так, Сергей Александрович?
– Вы мне скажите, сколько времени пройдет, пока комитет все утвердит?
– Хм! Месяца три, я думаю… – протянул генерал-майор, но уже в следующую секунду на его лице появилось настороженное выражение. – Вы что-то знаете… Что-то должно произойти?! Да?!
– Скажу одно: у нас мало времени.
– К сожалению, не в моих силах ускорить подобную процедуру. Если только государь…
– Хорошо. Этот вопрос я решу сам. Слушаем вас дальше.
– Помимо инструкций и наставлений, как мне стало известно, юристами прорабатываются дополнения к ряду законов, направленных против деятельности политических движений, с целью ужесточения мер наказаний. Это вы к этому делу руку приложили, Сергей Александрович?
– Я. А мое предложение о частях особого назначения как-то решается?
– Ничего не могу сказать. Это не мое ведомство.
– Понятно.
«Нельзя каждый раз по любому делу обращаться к Романову, но и терять время нельзя. Нужны помощники. Чем больше, тем лучше».
– Сергей. Сергей, очнись! – словно сквозь вату донесся до меня голос Пашутина. – Ты что?
– Ничего. Задумался.
– Брось, Сергей! Выкладывай, что там у тебя на душе накопилось?! – не отставал от меня подполковник.
– Как ты думаешь, Миша, а не приобщить ли к нашему братству Александра Павловича?
– Вот ты о чем подумал, – усмехнулся тот. – Почему бы и нет?!
Доверительный разговор с Пашутиным состоялся у меня еще в Стокгольме. Я рассказал ему о своем «даре» и о видениях, которые привели меня к царю, но только в определенных рамках, касаясь общих изменений в России, но не личности самого царя и его семьи. Он мне поверил, но скажем так, на три четверти, так как по своему складу ума был циником и реалистом, а значит, интуитивно ставил под сомнение все то, что находил для себя непонятным.
– Александр Павлович, у меня есть сведения о том, что если прямо сейчас не заключить мир с Германией, то спустя какое-то время в Российской империи сложатся условия, при которых будет возможен военный переворот. Извините за невнятность фразы, но никакого другого объяснения пока дать не могу.
Мартынов какое-то время смотрел на меня. Он был прагматиком и смотрел реально на окружающий мир, так как благодаря своей работе знал, что движет людьми, знал низкие и высокие стороны человеческих душ. Причем не просто знал, а умел на них играть. Вот и сейчас он пытался понять, что движет мной. Зачем отставному поручику играть роль защитника России?
– Не понимаю я вас, Сергей Александрович. Ей-богу, не понимаю. Простите, буду откровенным. Вам-то какая корысть от этого?
– Думаю, со временем вы получите ответ на свой вопрос, но это произойдет не сегодня.
– Скажу честно, Сергей Александрович, я навел о вас кое-какие справки. Уж не обессудьте, натура у меня такая, да и работа обязывает – совать нос в чужие дела. Как оказалось, на вас уже собирали досье, которое почему-то оказалось в одном экземпляре, а потом таинственно исчезло. Документов, правда, не осталось, зато остались люди, которые их собирали, поэтому мне кое-что удалось узнать, но стоило начать складывать факты, как стало понятно, что слухи об ангеле-хранителе с железными крыльями появились не на пустом месте.
Он замолчал, глядя на меня испытующе: что скажете, господин Богуславский? Так как я молчал, Пашутин после этих слов оглядел нас обоих, словно видел впервые, и спросил:
– Я что-то пропустил, господа?
– Пустое, Миша. Просто слухи, – и я повернулся к Мартынову. – Это касается и вас, господин генерал. Теперь давайте вернемся к нашему вопросу. Не могли бы изложить свои соображения по поводу сепаратного мира, Александр Павлович, в свете мною сказанного.
– Сразу скажу: меня не радует мир с германцами, потому что я всегда считал, что начатая война должна идти до конца. До победы или до поражения! Теперь о возможной связи между народными волнениями и сепаратным миром. Мне трудно представить бунты и мятежи, которые могут охватить всю Россию, даже исходя из большевистских книжечек, где пишется о диктатуре пролетариата и свержении монархии. Но это все только слова! У них нет той силы, которая сможет всколыхнуть всю матушку Россию. Просто нет! Заметьте! Все их лидеры, вместо того чтобы работать в России, подстрекая рабочих и крестьян к бунту, сидят за границей! Там же пишут свои статьи, там же издают газеты. Вот вся их деятельность. В свое время были народовольцы, которые боролись с властью бомбой и револьвером, потом были боевые дружины, нападавшие на жандармов и городовых. Так их больше нет. Они по большей части расформированы самими лидерами этих движений. Единственное, с чем я могу согласиться, то это с масштабными бунтами, подстрекаемыми агитаторами различных партий, так как экономическое положение в стране тяжелое и с каждым днем становится все хуже. Есть еще опасность мятежей в воинских частях, среди распропагандированных солдат и матросов. При этом, господа, подчеркну, подобное может произойти в различных губерниях Российской державы, но так, чтобы пламя всенародного бунта охватило всю империю… Извините, но в это мне трудно поверить.
– Теперь представьте себе, что весь ближайший год Россия будет терпеть неудачи на фронте. С транспортом, продуктами, горючим будет становиться все хуже, а цены на продукты и товары, а с ними людское недовольство, будут расти с каждым днем. Генералитет, придворные, а к ним еще добавить думские фракции и купечество, окончательно придут к мысли о смене царя. Голод, холод, развал власти ввергнут страну в хаос, пока не придет день, когда государя заставят отречься, а власть в руки возьмет Временное правительство, но так и не сумеет удержать ее в руках. Ее подхватят большевики, и… Россия зальется кровью. Брат пойдет против брата, а сын против отца. Хаос, голод, разруха… Как вам такая картина, господин генерал?
Широко открыв глаза, Мартынов смотрел на меня, не отрывая взгляда, пока я говорил. В его глазах было недоверие, удивление и только где-то в самой глубине затаился страх.
– В ваших словах была такая убежденность, что даже я, считая себя прожженным циником, смог себе представить этот ужас. В таком случае, вот мой ответ на ваш вопрос: подобного нельзя допустить! Ни в коем случае!
– Что ж будем считать, что мы с вами пришли в этом вопросе к обоюдному согласию. Мир с Германией должен снять напряженность в обществе и не дать зайти политическим и гражданским противоречиям слишком далеко. Иначе говоря, мы выиграем время и собьем с толку наших политических противников.
– Сколько у нас времени?
– Полгода. Работать придется жестко, без сомнений и колебаний. Привыкайте, Александр Павлович, к своему новому девизу: «Кто не с нами, тот против нас!»
– Даже так? – покрутил головой новый вице-директор департамента полиции. – Вы так говорите, словно нам придется на врага в атаку идти.
Я усмехнулся:
– Время покажет, а теперь я набросаю вам в общих чертах план, который мы с Мишей придумали, после чего выслушаем ваше мнение.
Изложил я коротко, больше времени ушло у Мартынова на уточнения и замечания. Когда вопросы иссякли, я сказал:
– Теперь, господа офицеры, мне хотелось бы, чтобы вы составили списки лиц, которым можно было доверять и знать, что они сделают на совесть то, что им поручат. В большей степени это касается вас, Александр Павлович. Вам нужно собрать вокруг себя как можно больше проверенных и надежных людей.
Генерал кивнул головой, а Пашутин не удержался от шутки:
– Что, Сергей, настало время, как истинным царедворцам окружить себя нахлебниками и лизоблюдами?
– А ты как думал! Мне самому, что ли, перетаскивать мешки с деньгами домой из государственной казны?! – поддержал я его шутку. – Теперь у меня к вам будет еще один вопрос. На основе какого действующего департамента можно быстро создать контролирующее военные поставки ведомство? Это первое. Если в состав проверяющей комиссии войдет офицер-фронтовик, как это будет выглядеть? Это второе. Что еще? А! Вспомнил! До каких пределов можно расширить полномочия подобных комиссий?
Спустя месяц после этого разговора первая инспекция по контролю за качеством военных поставок отправилась на фабрику Бабрыкина. В ее состав вошли офицер – фронтовик, специалист-производственник, которым придали пару военных чиновников для надлежащего оформления бумаг, а также придания комиссии официального статуса. Состав членов сформировали в самый последний момент. Чиновники, не понимая, к чему такая срочность, метались как ошпаренные, так как новое руководство требовало от них моментального решения всех вопросов, связанных с отправкой инспекции.
Недоумевали не только чиновники, но и армейские генералы, которые никак не могли взять в толк, что делать боевому офицеру на фабриках и лабазах, но жесткие приказы с самого верха напрочь отбивали желание не только возражать, но даже интересоваться подобными вопросами.
Если раньше о подобных проверках владельцы заводов и фабрик заранее оповещались прикормленными чиновниками, то теперь комиссии возникали словно ниоткуда. Сначала на гнилой подкладке попался фабрикант – поставщик солдатских папах, а спустя пару недель – заводчик на собачьем мясе, которое добавлялось в выпускаемые его предприятиями мясные консервы. Если раньше все кончалось крупными взятками членам комиссии и небольшими штрафами, наложенными на предприятие, то теперь проворовавшимся промышленникам было предъявлено обвинение по статье о крупных хищениях государственных денег. Влиятельные знакомые обвиняемых фабрикантов в Петербурге только разводили руками, в то время как дорогие адвокаты составляли слезные прошения на имя его величества. Хотя дела не дошли до суда, но суммы штрафов, наложенные на мошенников, впечатлили фабрикантов и заводчиков настолько, что слова одного из богатых лесопромышленников: «Три-четыре таких штрафа, и я с протянутой рукой по миру пойду!» – стали популярными по России среди определенного круга людей. Если оба эти дела и привлекли внимание людей, то только промышленной элиты, зато третий случай прогремел на всю Российскую империю, сумев привлечь к себе внимание практически всех слоев общества.
Очередная комиссия, прибывшая на предприятие, которое занималось поставками сухарей в армию, вскрыла наугад один из полотняных мешков, приготовленных к отправке, и неожиданно обнаружила в нем червей. Владелец мукомольных заводов, государственный подрядчик Затокин только открыл рот для оправданий, как поручик Чердяев, две недели как прибывший с фронта, выхватил револьвер и с криком: «Предатель! Солдаты за тебя жизни кладут на фронте, а ты, сволочь, сидишь тут в тылу…» – всадил ему две пули в живот. Пока все в испуге и страхе смотрели на офицера, тот подошел к корчащемуся от дикой боли купцу, плюнул ему в лицо, затем спокойно засунул наган в кобуру и стал дожидаться приезда полиции.
За этим случаем пристально следила вся Россия. Либеральная общественность, газеты, народ – все были на стороне поручика. Казалось, что все просто и ясно: офицер-патриот выстрелил в зажиревшего и обнаглевшего от своей безнаказанности фабриканта, но речь сейчас шла уже не о судьбе конкретных людей, а о добре и зле, сошедшихся в поединке. Кто победит?
Не успел начаться всенародный сбор денег для найма Чердяеву лучшего адвоката, как вдруг приказом государя его освобождают из-под стражи, понижают в звании до подпоручика и переводят на Кавказский фронт. Газеты писали, что сотни людей встречали офицера у ворот тюрьмы, а затем провожали до вокзала ликующими криками, как истинного героя. Для многих людей неожиданное проявление царской милости, а что это так, поняли многие, стало лучом света, пробившимся сквозь мрачные тучи, висящие над головой. Этот случай многих заставил посмотреть с надеждой на императора, ведь простой народ до сих пор хранил в глубине своих сердец веру в царя-батюшку. Может, царь не отворачивался от народа? Словно в подтверждение этих надежд в газетах появляется речь Николая II, в которой было прямо сказано, что тот не потерпит предателей, которые подло вонзают нож в спину русскому народу, в то время, когда тот изо всех сил борется с врагом. В этой речи были слова, которые особенно понравились простому народу: «Твердо уповая на милость Божию, Мы ожидали от трудов заводчиков и промышленников блага и пользы для страны в это трудное время, но своими воровскими действиями некоторые из них подорвали Наше доверие. Да будет же всем ведомо, что Мы не допустим никакого своеволия или беззакония и всею силою государственной мощи приведем ослушников закона к подчинению нашей Царской воле, кем бы они ни были».
Газеты с этой речью расхватывались людьми так же, как в то время, когда в них печатались материалы о Брусиловском прорыве. Теперь, идя по улице или сидя в общественном транспорте, нередко можно было услышать подобные рассуждения и споры:
– Не верите?! Так в газете прямо указано: «кем бы они ни были»! Справедливость – она на всех одна! Государь так прямо и говорит!
Глава 3
Министры, депутаты, царедворцы уже давно разбились на группы, боровшиеся между собой за власть. Больше власти – больше денег. Займы и ссуды, получаемые под военные заказы, просто разворовывались. Крупные армейские поставки отдавались нечистым на руку подрядчикам, которые поставляли гнилье, не забывая при этом делиться прибылью со своими благодетелями. Спекуляция, взятки, банковские аферы, организации фальшивых фондов – все это достигло в России неимоверных размеров, а положение в стране тем временем ухудшалось с каждым днем. Неудачи на фронте несли новое разочарование в народ. Перегруженная транспортная система то и дело выходила из строя, и как следствие – резкие перепады подвоза продовольствия, а за ним – рост цен. На заводах, работавших на оборону, начались забастовки, а в деревнях начали волноваться крестьяне, переживая из-за бессмысленной гибели своих сыновей и мужей в солдатской форме.
В это мрачное время у простых людей единственным огоньком, согревавшим их души, была только вера в Бога, и вдруг снова появилась надежда. Царь-батюшка! Он видит, что народу плохо. Он должен помочь! Вон как с фабрикантами-толстосумами разобрался! Словно в подтверждение народных помыслов газеты напечатали монарший указ о созыве всероссийского крестьянского съезда. В нем простыми и понятными для простого человека словами говорилось, что император хочет поговорить с крестьянами, хочет услышать от них самих об их бедах и нуждах. Простой народ, читая эти строки, ликовал в душе, зато оппозиция, которая до этого на всех углах кричала о реформах и лучшей жизни для народа, наоборот, ошарашенно примолкла, не понимая, что происходит.
Вслед за ними насторожилось окружение государя, не понимавшее, что происходит с императором: то ли блажь, то ли нечто большее, что ускользает от их внимания. Затем последовали попытки воззвать к здравомыслию государя, убедить его, что заигрывания с народом только приведут к падению престижа русского самодержца, но когда они провалились, среди царедворцев началась тихая паника. Государь стал неуправляем! Даже доверенные люди, к чьему мнению император прежде нередко прислушивался, разводили руками, когда их спрашивали, что случилось с царем. После некоторых раздумий в ход пошел запасной вариант – были отправлены знатные «ходоки» к императрице, чтобы та повлияла на супруга, но и тут ничего не удалось сделать.
Александра Федоровна более мужа была подвержена мистике и поэтому полностью, до самой глубины души, уверовала в предназначение посланного им ангела-хранителя с железными крыльями. Именно из ее слов двор и ближайшее окружение Николая II наконец сумело сделать выводы и соединить редкие появления во дворце поручика в отставке со столь резкими, а главное совершенно непонятными, изменениями внутренней политики державы.
Поручик был вне круга интересов внимания царского окружения до этого времени по двум причинам. Во-первых, не соответствовал в глазах придворных и знати образу царского любимчика, а во-вторых, мало ли было в Зимнем дворце различных юродивых, «блаженных» и других предсказателей судьбы или будущего. Матрена-босоножка, Митя Козельский и другие, пока их всех не сменил Григорий Распутин. А теперь вместо него появился еще один юродивый, поручик Богуславский. «Ангел с железными крыльями». Растоптать его, смешать с грязью! При дворе поползли грязные сплетни о царском шуте Богуславском, но стоило их услышать Александре Федоровне, как вдруг некоторые придворные, ранее охотно принимаемые при дворе, теперь оказались в списках нежелательных визитеров. Царская опала мгновенно отрезвила императорское окружение, наконец заставив их понять, какую власть набрал над императорской четой «ангел-хранитель».
Если раньше до меня доносились отголоски грязных сплетен, распространяемых за моей спиной, то теперь меня заваливали визитными карточками и приглашениями на приемы, затем начались «случайные» встречи и разговоры по душам, а когда все это не сработало, ко мне стали приходить посредники с предложениями взаимовыгодного сотрудничества. Я проявил вежливость в отношении одного просителя, второго, третьего, а когда понял, что простых человеческих слов они не понимают, то уже четвертый просто вылетел из моей квартиры, словно пробка из бутылки шампанского. Но даже этого оказалось недостаточно. Меня продолжали осаждать, но только до того момента, когда я прилюдно оскорбил одного из назойливых просителей, оказавшегося дворянином и офицером в отставке. Оскорбленный, он вызвал меня на дуэль, а спустя сутки по столице пополз слух о том, что поручик Богуславский прострелил своему противнику плечо с хладнокровием и непринужденностью завзятого бретера, после чего поток визитеров сразу иссяк.
Негибкий, неумный и жесткий человек – именно такая характеристика была дана мне в высших кругах столицы, которая скоро переросла в презрительную кличку «юродивый поручик». Затем по столице поползли слухи, что я слуга дьявола, и многие из бывших моих просителей стали вполне серьезно утверждать, что святостью от этого человека даже не пахнет, а скорее, наоборот, от него воняет серой. Правда, подобные заявления делались тихо, с глазу на глаз, а говорили при этом шепотом.
В течение месяца собирались выборные крестьянские представители со всех концов России. Для них в столице был забронирован ряд простых, непритязательных гостиниц, где их не только бесплатно поселили, но и кормили, а под проведение съезда организаторы отвели помещение Государственной Думы. В громадном зале, где раньше заседали депутаты, сейчас робко рассаживались крестьяне, с ощущением смутного страха косясь на лепные потолки и декоративную отделку стен. При этом все они старались выбрать себе места, как можно дальше от трибуны. В отличие от них, приглашенные на съезд представители оппозиционных блоков и партий занимали первые ряды, с покровительственной усмешкой косясь на притихших депутатов. Между ними своеобразной прослойкой стали журналисты, стремительно передвигающиеся туда-сюда по залу и терзающие своими не всегда понятными вопросами крестьян, вгоняя их в краску и смущение. Кроме них в зале присутствовали кинооператоры, которые расположили свою громоздкую аппаратуру в центральном проходе. В отличие от своих суетливых и шумных коллег, они вели себя важно, с удовольствием ловя на себе благоговейные и уважительные взгляды простодушных селян.
Легкий шум, стоявший в зале, мгновенно смолк, когда появился император. Тишина, пока он произносил приветственную речь, стояла такая, что казалось, запищи комар, его будет слышно во всех концах громадного зала. Закончив свое выступление под шумные овации, государь попросил задавать ему вопросы. Сначала стояла тишина, прерываемая редким перешептыванием и толканием соседа в бок: чего молчишь? Ты же хотел высказаться, вот и говори. В передних рядах уже стали слышны смешки, когда, наконец, один из представителей крестьян, набравшись смелости, не начал говорить. Стоило только ему получить свои ответы, как будто лавина с гор, со всех сторон зала посыпались вопросы и жалобы осмелевших крестьян, которые поняли, что их здесь действительно выслушают.
Сидя в зале, я с невольным уважением отметил, что император довольно прилично разбирается в сельской жизни, видах на урожай и прочих других вопросах, смысл которых мне был недоступен. Около четырех часов император отвечал на вопросы, одновременно с этим по рядам ходили специальные люди и принимали у депутатов жалобы и прошения, написанные на бумаге, при этом делая пометки, от какой сельской общины или деревни она подана. Второй день и половину третьего дня с крестьянами работала комиссия по уже поданным ранее жалобам и пожеланиям крестьян. В самом конце работы съезда снова приехал государь. Крестьяне, в отличие от первого дня, приветствовали его не просто шумно и радостно, а с каким-то благоговейным восторгом. Он их понимал, и они это чувствовали. После того как восторженные крики стихли, царь сделал несколько шагов вперед и неожиданно для всех присутствующих громко спросил:
– Крестьяне, соль земли русской, вы хотите мира и земли?!! Желаете, чтобы в семьи вернулись сыновья и мужья, ушедшие на фронт?!! Это так?!!
Секунду-две стояла тишина, а потом крестьяне, вскочив со своих мест, сначала вразнобой, а потом начали вместе скандировать:
– Желаем, государь!!
Когда крики стали затихать, царь взмахнул рукой, и в одно мгновение в зале воцарилась тишина. Император простыми и ясными словами пообещал, что приложит для этого все свои силы, а в конце попросил делегатов еще немного потерпеть ради России. Когда крики восторга утихли, началась раздача памятных подарков, после чего состоялся торжественный молебен.
На следующий день жители столицы прочитали в газетах о восторге, с которым восприняли крестьяне Российской державы слова императора. Простой народ, читая об этом, не уставал повторять: «Вот он, какой наш император! Он не оставил нас своей милостью, как пришла трудная година! Воистину наш он, народный, царь!»
Удар по оппозиции был нанесен неожиданный и точный. Если раньше народ прислушивался к агитаторам, в надежде на лучшее будущее, то теперь он услышал о реформах и улучшениях жизни и быта крестьян, причем, что немаловажно, не из казенных документов, а из уст самого императора. Зато правящая верхушка государства, двор и министры, как и оппозиция, все они посчитали крестьянский съезд дурным влиянием на государя поручика Богуславского, который решил таким дешевым способом поднять имидж царя в народе. Так даже лучше, решили они, ведь свои обещания еще выполнить нужно, а кто их будет претворять в жизнь? Точно не мы. Когда подобное случится, до народа еще быстрее дойдет, что трон занимает слабый и никчемный правитель, которого нужно сменить. Такого же мнения держались в верховных кругах во Франции, Англии и Америке, за исключением германского кайзера, который понимал, что действия российского императора диктуются, скорее всего, предсказаниями оракула. Не успели затихнуть все эти разговоры, как в газетах появилось сообщение о встрече императора с рабочими столицы. Теперь вслед за землевладельцами заволновались промышленники, а заводские и фабричные районы столицы пришли в крайнее возбуждение, готовясь к встрече с государем.
По сравнению с крестьянством, рабочие представляли собой более тяжелый материал для прямого разговора, поэтому мы решили его разбавить выступлениями князя Шаховского, министра торговли и промышленности и нескольких депутатов Думы. К тому же надо было определить и обеспечить дополнительные меры безопасности, так как среди рабочих вполне могли затесаться неадекватные личности, которые могли бы попытаться покончить с самодержавием в лице Николая II.
Эта встреча состоялась в том же большом зале Думы. После короткой приветственной встречи государя начали выступать рабочие, которые, в отличие от крестьян, намного меньше робели перед императором, поэтому жалобы и предложения нередко перемежались жесткими и иной раз высказанными в ультимативной форме требованиями рабочих активистов. Царю пришлось выслушать немало упреков со стороны рабочих, но, несмотря на несколько напряженную атмосферу, диалог между властью и рабочими прошел сравнительно мирно. В этом немало помогли спокойствие и сдержанность правителя России, к тому же у государя было особое умение слушать. В его молчании собеседники чувствовали неподдельное внимание, сочувствие и поддержку, что помогло в немалой степени успокоить возбужденных людей. В конце собрания государь встал, и в зале воцарилась тишина.
– Я выслушал вас, ваши жалобы и чаяния, а теперь прошу выслушать меня! – И в течение получаса он, кратко и понятно, изложил то, над чем работали специалисты целый месяц. В его короткой речи не было общих слов и пустых обещаний, зато прозвучали конкретные предложения по облегчению труда рабочих. В основу легло сокращение обычного рабочего дня на производстве на два часа, а в субботу – на три часа. Перечислялись и социальные льготы. В конце своей речи он сказал:
– Многое из этих положений было узаконено ранее, но если ранее они так и оставались на бумаге, то теперь так не будет! Это я вам обещаю!
После его последних слов воцарилась просто неестественная тишина. Люди просто не могли поверить, что их основные просьбы и требования будут удовлетворены, но только стоило им понять, что это было подтверждено прямо сейчас самим императором, как зал взорвался радостными криками.
Только успели по стране разлететься радостные вести, как вслед за ними по городу поползли страшные слухи: на царя совершено покушение! Что с царем?! Он жив, ранен?! Кто поднял руку на Божьего помазанника?! Ведь многих простых людей, которые уже начали считать, что стоит немного потерпеть, и жизнь наладится, эта весть поразила их, словно это был удар ножа. Напуганные и встревоженные люди кинулись к близким и соседям, пытаясь понять: где правда, а где ложь? Запутавшись в слухах и предположениях, полные тревоги и сомнений, люди только начали стекаться к царскому дворцу в поисках правды, как пронесся новый слух: покушение было, но царь-батюшка только ранен. Собравшаяся у дворцовых ворот громадная толпа тихо гудела, в ожидании, что им скажут. Спустя какое-то время к ним вышел гвардейский офицер и подтвердил слухи о ранении царя, при этом добавив, что ранение легкое и его жизни ничего не угрожает, после чего попросил разойтись.
Весть о покушении на жизнь императора и его легком ранении почти мгновенно облетела всю страну. В столице, в связи с покушением на государя, были введены особые меры. На вокзалах, площадях и перекрестках появились усиленные полицейские и жандармские, как пешие, так и конные, наряды. Все выезды и въезды в город были перекрыты войсками.
Хозяином кабинета, в который провели жандармского подполковника Мерзлякина, оказался сорока пяти – пятидесяти лет генерал-майор, со значком академии генерального штаба. Раньше им не приходилось встречаться, но судя по двум боевым орденам из пяти наград, висящих на груди генерала, отметил жандарм, что их обладателю приходилось бывать на полях сражений. Холодный взгляд, которым тот встретил жандармского полковника, был хорошо тому известен. Он уже не раз за свою службу сталкивался с пренебрежительным и в какой-то мере брезгливым отношением со стороны кадровых военных, поэтому обычно подобные взгляды жандарма не задевали, но сейчас в нем вдруг вспыхнула злость.
«Чистоплюй! Сидит здесь и распоряжения подмахивает! Как до дела дошло, так ко мне прибежал, а сам-то ручки боится замарать! Помогите, дескать! Так я не гордый, помогу, потому, как ты деньги мне стоящие даешь».
Подполковник бросил короткий взгляд на сидевшего в кресле, уже знакомого ему генерала Обнина Илью Давыдовича. На его погонах были императорские вензеля, говорившие о том, что тот принадлежит к свите его величества. Именно Обнин вовлек его в тайное общество, когда заговорщикам понадобилось выйти на боевую группу революционеров или анархистов. Подполковник сделал несколько шагов и вытянулся:
– Ваше превосходительство!
Хозяин кабинета резко поднялся со своего места и коротко махнул рукой, прерывая полковника.
– Отставим чины, Андрей Валерьянович! Обращайтесь ко мне просто: Сергей Андреевич. Присаживайтесь. С Обниным, вы уже знакомы. Курите?
– Никак нет, ваше прево… гм… Сергей Андреевич.
– Тогда не будем терять времени, господа. Андрей Валерьянович, вы приглашены для осуществления плана, который должен способствовать спасению России. Нам стало доподлинно известно, что император через генерал-адъютанта Татищева, втайне от всех, ведет переговоры с Германией. Судя по поступившим на днях от наших союзников сведениям, предварительные переговоры прошли успешно, а значит, официальное заключение мира дело полутора-двух месяцев.
– Извините меня! Но я правильно понял вас?! Сам государь решил заключить мир с германцами?! Это как-то… Гм!
– Понимаю вас. Когда сам услышал эту новость, долго не мог прийти в себя. Это предательство по отношению к погибшим на войне, к их семьях, к раненым и увеченным солдатам и офицерам! – он вдруг замолчал и, судя по плотно сжатым губам и желвакам на скулах, сейчас старался взять себя в руки. – Извините. Не сдержался. Так вот, мы рассматриваем два возможных пути. Думаю, вы уже знаете о появлении возле царя нового советника, некоего господина Богуславского. Все, что сейчас идет от государя – его рук дело, вот только как он получил такое влияние на царя, никто не знает. Мы поинтересовались его личностью, но все те сведения, что собрали о нем, слишком противоречивы и запутаны. Может быть, с вашей спецификой работы вы лучше разберетесь с этим Богуславским. Впрочем, судите сами. Боевой офицер, который после тяжелого ранения потерял память и был отправлен в отставку. По определению врачей – инвалид до конца жизни, и вдруг каким-то чудом он излечивается. Сам по себе большой физической силы человек зачем-то начинает заниматься силовой гимнастикой, какой-то борьбой и стрельбой в тире. Не пьет, не курит, не играет в карты. Публичные дома не посещает. Нами получены сведения, что Богуславский специально поехал на германский фронт, чтобы отомстить за надругательства над его сестрой. Также известно, уже из надежных источников, что именно он помог полиции раскрыть два уголовных дела, связанных с убийствами. К царю попал через Распутина, который затем уехал в Тобольск. Выглядит это так, словно он освободил Богуславскому свое место возле трона государя. Это все, что мы о нем знаем. Есть вопросы?
– У него есть приятели? Любимая женщина?
– Из близких знакомых отмечен только подполковник Пашутин Михаил Антонович. Из разведки. Изредка встречаются.
– Ни приятелей, ни женщин, по ресторанам не ходит, в карты не играет. Аскет какой-то. Может, он из староверов… или сектант какой-нибудь. Впрочем, что гадать, его прощупать надо. Недели две за ним следом походить да соседей разговорить, глядишь, и поймем, чем этот господин дышит. Есть у меня парочка людей. Надежные. Проверенные. Проследят, людишек расспросят. Как вы на это смотрите, Сергей Андреевич?
– Нет у нас столько времени! – сухо и зло бросил хозяин кабинета. – Нет!
Это была невольная реакция на противную и скользкую, по мнению генерала, полицейскую манеру говорить, но уже спустя минуту взял себя в руки и тихо сказал:
– Извините меня, Андрей Валерьянович. Нервы.
Жандарм не совсем понял вспышку генерала, но, тем не менее, отнес к той брезгливости, которую генерал к нему явно испытывал, при этом тщательно стараясь ее скрыть, но он уже справился с собой и теперь пытался понять, в чем будет состоять его работа, ради которой его пригласили в этот кабинет.
– Я вас понимаю, Сергей Андреевич. Такие новости, которые вы мне преподнесли, кого угодно заставят занервничать. Значит, нет у нас времени. Ладно. Тогда как вы предлагаете действовать?
– Богуславский – это прямое воздействие на царя. Вот только чем его можно привлечь? Тот вывод, что мы имеем, неутешителен: замкнут, в пороках не замечен. Нам кажется, что единственный способ на него как-то повлиять – это запугать, сломать его!
– Вы упомянули о его сестре. Где она сейчас? А родители?
– Как способ повлиять на него? Нет. Ничего не выйдет. Сестра в монастыре. Дала обет и на люди не выходит. Мать живет в имении под Тулой и здесь не бывает. Вы это хотели знать?
– Именно это, ну да бог с ними. Теперь о том, чтобы его сломать… Ведь мне про него и раньше слышать приходилось. Поручик Богуславский, он сейчас в столице фигура известная, а после того, как вы мне его описали, выскажу свое мнение: его надо убить!
– Это первое, о чем мы подумали, – раздался голос до этого молчащего Обнина, – но уж больно соблазнительно взять его на короткий поводок. Да что тут говорить, вы сами все прекрасно понимаете.
– Может, мы действительно все усложняем, – задумчиво проговорил генерал-майор, но тут же себе возразил: – Нет. Илья Давыдович прав. Мы должны попробовать! Ваши люди могут это сделать?
– Это не мои люди! Это шайка отпетых мерзавцев, без чести и совести, которая оказывает всякие грязные услуги тем, кто им платит.
– Думаю, это то, что нам надо! Но обязательно доведите до них: пусть не усердствуют! Не надо калечить! Если увидят, что не поддается на уговоры, пусть лучше сразу убьют. Насчет денег можете сразу им передать: сделают работу – получат вдвойне! Теперь перейдем к основному делу, ради которого мы здесь собрались. Андрей Валерьянович, надо найти группу боевиков для покушения… на царя! Мои слова вас не приводят в ужас?
– Не смотрите на меня так пытливо, Сергей Андреевич. Мне всякое доводилось слышать, причем от самых разных людей. К тому же Илья Давыдович намекнул мне, в общих чертах, так что если бы у меня были какие-либо сомнения, то просто не пришел бы, но я здесь, сижу перед вами.
– Мне говорили о вас, как о прямом и практичном человеке, и ваши слова только что подтвердили это мнение. Я рад, Андрей Валерьянович, что мы в вас не ошиблись. Что ж, тогда перейдем к условиям нашей сделки. Мы со своей стороны готовы прямо сейчас положить пятьдесят тысяч золотом на указанный вами счет. Остальные сто пятьдесят тысяч вы получите в случае успешного окончания дела. Ведь именно такая сумма была обговорена вами с Ильей Давыдовичем. Так?
– Все правильно, Сергей Андреевич. Теперь, я так понимаю, моя очередь доложить об услуге, которую вы хотите получить за свои деньги. Вас моя прямота не шокирует?
Подполковник просто не смог удержаться, чтобы не подколоть генерала, несмотря на всю серьезность ситуации. Генерал оценил его выпад кривой усмешкой, скользнувшей по его губам.
– Продолжайте, Андрей Валерьянович.
– Два месяца тому назад у нас в разработке оказалась боевая группа некоего товарища Арона. На ее след вышли чисто случайно, что весьма удивительно при ее бурной и кровавой деятельности. Причина их неуловимости заключалась в следующем. Полиция ловила их как шайку грабителей и убийц, а на деле оказалось, что это боевая революционная дружина. У них своя, специфическая среда, и пока их ловили по воровским малинам, те отсиживались на явочных квартирах.
– Погодите! Вы сказали, что это грабители и убийцы?! Но как в таком случае они могут быть революционерами?!
– С вашего разрешения, я разъясню этот нюанс чуть позже. По нашим данным, их возглавляет Трофим Сидорович Степашин, убивший жену из ревности, после чего он был отправлен на каторгу, где сошелся с анархистами и стал идейным товарищем. Насколько нам стало известно, в его группе сейчас насчитывается девять человек. Четверо из этих висельников, как и их главарь, прошли по уголовным делам, связанным с грабежами и убийствами. Один из членов его группы – женщина. Это вам, господа, рассказал для общего представления образа так называемых революционеров. На их след мы вышли совершенно недавно, а окончательно удостоверились в их деятельности, когда к ним из Москвы, для подкрепления, было направлено два боевика. За ними москвичи отправили «хвост», который и дал нам возможность окончательно понять, что собой представляет группа Арона. Теперь вернемся к вашему вопросу, Сергей Андреевич, – жандарм выдержал паузу, затем продолжил: – Если обобщить сведения полиции и наши, то за этой шайкой головорезов числятся налет на банк, взлом и ограбление ряда магазинов и лабазов, а также вымогательство денег у купцов. На двух из дел, в которых они, возможно, замешаны, лежит человеческая кровь. Охранника банка и сторожа одного из складов. Кроме этого, у нас есть подозрение, что именно они виновны в убийстве ротмистра Вольянова и городового Швенцова. Теперь смотрите, каков их расклад. Они отдают половину награбленного в свой центр, где украденные товары и продукты идут семьям товарищей, которые сейчас, по их терминологии, являются «узниками царизма». Партийные вожаки в курсе их дел, но закрывают на это глаза, потому что их уголовные преступления обеспечивают постоянный приток денег в партийную кассу. В то же время, я так мыслю, их специально держат особняком, чтобы в любой момент от них можно было откреститься. Очень удобная позиция. Уголовники и убийцы никак не вписываются в картину политической борьбы, а вот деньги, оружие и материальная помощь очень даже нужны в борьбе за светлое будущее России.
– Если за ними водится столько преступлений, так почему их сразу не взяли?!
– У нас в корпусе, как и везде в России, процветает либерализм, господа. Сначала надо связи выявить да доказательства собрать, и взять их надо не просто так, а на горячем. Уже поверьте мне, господа, это дело долгое и хлопотное. Пусть даже доведем дело до суда, так ведь нет, наша интеллигенция, так любящая играть в защитников свободы, равенства и братства, сразу начинает собирать деньги на адвокатов, которые в свою очередь выставят их перед народом героями, борющимися за народные идеалы. Потом в газетах напишут кучу статей в поддержку этих товарищей, которые просто вынуждены так поступать. Их, видите ли, власть толкает на подобные подвиги! Извините, ради бога! Накипело!
– Не вы один такой, Андрей Валерьянович! Всех нас уже достала, извините за простоту слов, наша вялая и никчемная власть! России нужна сильная рука, способная взять за глотку весь этот сброд! Их вешать надо! Вешать, а не!.. Извините! – с минуту хозяин кабинета молчал, собираясь с мыслями, потом спросил: – Теперь вы мне скажите вот что: если они у вас под наблюдением, то как в таком случае их можно использовать?
– Они у меня под наблюдением. Понимаете? Лично у меня. В управлении о группе Арона ничего не знают, потому что мы не заносили их в нашу картотеку и пока, кроме нескольких докладов агентов наружного наблюдения, на них ничего нет, да и те лежат в папочке, которая находится в ящике моего стола.
– Погодите, но раз вы о них знаете, наружные агенты знают, значит, об этой банде если не знают, то наверняка догадываются другие сотрудники вашего управления! – не выдержав, вмешался в их разговор Обнин. – Не может быть, чтобы об этом знали только вы один!
– Вы правильно думаете, Илья Давыдович. Не я один. Есть пара агентов и мой доверенный офицер, но филеров я уже снял с наблюдения и перебросил на другую работу. Для них это привычное дело. Зато мой помощник – в курсе, но только немного, в пределах самого необходимого. Вы должны сами понимать, господа, что раскрываться перед ним в таких делах у меня нет ни малейшего резона. Его непосредственная работа – это связь с группой Арона через информатора. Вас такой расклад устраивает, господа?
– Если вы уверены в своем офицере, то устраивает, – согласился с ним генерал. – А какие у вас есть мысли по использованию этой, так называемой, боевой дружины?
– Скажу сразу: прямо ими управлять не могу, и вы это должны понимать, но я неплохо изучил Арона и думаю, что смогу его подтолкнуть в нужную нам сторону. Кратко поясню свою мысль. Арон просто помешан на славе великого революционера, о которой он страстно мечтает. Ему хочется всенародного признания! Хочет, чтобы его чествовали как великого героя! К чему я это вам все рассказываю, господа. Если ему подкинуть несложный план покушения на государя и дать все для его исполнения, то Арон из шкуры вылезет, но попробует его осуществить.
Пока хозяин кабинета, молча, обдумывал сказанное жандармом, в разговор снова вступил Обнин:
– Все хорошо, вот только уверенности нет и все из-за того, что приходится, в таком великом деле полагаться на немытое быдло!
Эти слова не понравились сразу обоим его собеседникам. Мерзлякину в этих словах показался упрек: деньги берешь, а хорошей, качественной работы не обещаешь. Хозяина кабинета они заставили снова сомневаться в лояльности жандарма.
«Наемник. Скользкий тип. Одно слово, жандарм. Ведь если что пойдет не так, этот иуда, из страха или жадности, продаст нас. Не задумываясь. М-м-м… Придется подумать о том, как его можно будет убрать».
Тяжелое молчание разорвал тот же Обнин, который, наверно, единственный не понял некой двусмысленности собственной фразы.
– Андрей Валерьянович, а когда начнут… гм… работать с Богуславским?
– Как прикажете. Здесь я только в качестве исполнителя.
– Не прибедняйтесь, Андрей Валерьянович, – неискренне возразил ему генерал-адъютант. – Впрочем, спорить не буду. Просто скажу, это вы сейчас так смотритесь, а потом – раз! – и герой отечества! Такая мысль не приходила вам в голову?!
– Не приходила, потому как исхожу из реалий российских: от сумы и тюрьмы – не зарекайся!
– Годами вы вроде не стары, батенька, а уже скептицизма полны! – шутливо заметил Обнин.
– Работа у меня такая. Оптимизма не прибавляет, Илья Давыдович.
– Вы можете решить вопрос с Богуславским через пару дней? – задал уточняющий вопрос хозяин кабинета, которому надоела бессмысленность их пустого разговора.
– Думаю, через два-три дня, вы получите результат.
Рано утром я вышел из дому, отправляясь на тренировку. Мне нравилось именно это время суток, когда меньше суеты, сутолоки, городского шума, который уже через час захлестнет город и будет звучать в ушах навязчивой мелодией до глубокой ночи, а сейчас было слышно только шарканье метлы дворника, доносившееся откуда-то с улицы, да звонкий цокот копыт приближающегося экипажа. Остальные жильцы дома, люди зажиточные и по большей части пожилые, поднимались намного позже, поэтому меня несколько удивил автомобиль, стоящий рядом с подъездом. Водитель и два пассажира. Кого-то ждут, решил я, но уже в следующую секунду выяснилось, что они приехали по мою душу.
– Господин Богуславский, – окликнул меня пассажир с переднего сиденья. – Мы вас ждали.
– Я спешу. Изложите, что вы хотите, и как можно короче.
– Сергей Александрович, если вы спешите, то мы вас подвезем и заодно поговорим. Вы не против? – обратился ко мне худощавый, плечистый мужчина. У него были аккуратные пшеничного цвета усики, под стать его цвету волос. Светло-серый костюм, такого же оттенка шляпа на голове. Сначала я подумал, что у него какое-то малоподвижное лицо, но уже спустя несколько секунд понял, что он напряжен.
– Или говорите, в чем дело, или езжайте своей дорогой.
– Все же я постараюсь уговорить вас, господин Богуславский. – Его рука быстро скользнула под пиджак.
Нетрудно было догадаться, что я сейчас увижу. Как и ожидалось, спустя пару секунд на меня смотрел вороненый ствол револьвера. Звонко щелкнул взведенный курок. Я спокойно смотрел на бандита.
– Что дальше?
– Дальше вы сядете в машину, – криво усмехнулся белобрысый бандит, держа меня под прицелом.
Мне оставалось только пожать плечами и делать то, что мне приказывали, хотя бы потому, что с заднего сиденья на меня смотрел второй ствол. Не успел я сесть рядом с ним, как оружие, переместившись, уткнулось мне в левый бок. Его держал плотного сложения человек со слегка обрюзгшим лицом и выпяченными губами. Он был одет в черный костюм и такую же шляпу, из-под которой на плечи падали иссиня-черные, с сальным блеском, волосы. Лицо невыразительное. В глазах злорадство и издевка.
– Так что, прокатимся, Сергей Александрович? – со смешком спросил меня пассажир с переднего сиденья.
– Вы меня так хорошо упрашивали, что я не в силах отказаться, – усмехнулся я в ответ краешками губ.
– Пантюха, езжай, – приказал пассажир с переднего сиденья водителю, крепкому мужчине с массивной шеей и покатыми плечами. Тот, ни слова не говоря, вывел машину со двора и погнал по улице, увеличивая скорость. Моя охрана, находясь на улице, так и не сообразила, что их объект увозят в неизвестном направлении, а если и поняли, то автомобиль, набрав скорость, уже скрылся за углом. Когда бандитам стало понятно, что за ними погони нет, главарь повернулся ко мне и, с явным одобрением в голосе, сказал:
– Вы хорошо держитесь, господин Богуславский.
– Как мне вас называть?
– Я бы вам представился, но думаю, в это нет никакого смысла, но если хотите, можете звать меня Седым. Скажу только одно: я занимаюсь решением вопросов весьма деликатного свойства. Вот и к вам такой вопрос появился у некоего господина, который попросил меня помочь в удовлетворении его любопытства.
– Слушаю. Говорите.
– Не торопитесь так, господин Богуславский. Для нашей беседы необходима спокойная, умиротворяющая обстановка…
После этих слов водитель издевательски хрюкнул.
– Не обращайте на него внимания. Обделен хорошими манерами, зато как водитель просто незаменим.
На этом наш разговор закончился, а еще через пятнадцать минут мы остановились на окраине города, на пустыре. Впереди были кусты, за ними рос лес. В этих местах мне не приходилось бывать, но для чего меня привезли в такое глухое место, понять было нетрудно. Допросить и убить. Сейчас у меня был шанс, но стоило мне выйти из машины, он сразу исчезнет. Не успел ко мне с переднего сиденья развернуться главарь, как я опередил его:
– Извините, но когда волнуюсь, у меня страшный зуд в голове начинается. Это после ранения. Можно почесать голову?
– Ради бога! Но только без фокусов! – и он продемонстрировал револьвер.
Я неторопливо поднял руку к голове, благодаря чему локоть оказался сверху над пистолетом, сидящего рядом бандита.
– Так что у вас за вопрос ко мне, господин хороший? Задавайте! – И в этот самый миг я ударил левым локтем вниз, по руке с пистолетом, а правой рукой резко и сильно влепил белобрысому главарю костяшками вторых фаланг согнутых пальцев между глазом и ухом. Почти одновременно с ударом левой рукой прижал к сиденью кисть с пистолетом сидящего рядом головореза и тут же кулаком правой сломал ему нос, а уже на отмашке ребром ладони нанес удар шоферу в основание черепа. Шейные позвонки бандита хрустнули, голова дернулась вперед и упала боком на руль. Бросил быстрый взгляд на убийцу, который сейчас держался за нос обеими руками.
– Поговорим?
Сверкнув бешеным взглядом, он попытался меня ударить, но, получив тычок в нервный узел, скрутился на сиденье и заверещал от боли. Открыв дверцу с его стороны, я сильным толчком выкинул его из машины, после чего бросил внимательный взгляд на главаря. Его невидящий взгляд смотрел в пустоту.
«Мертв», – решил я и вылез из автомобиля, держа наготове пистолет. Стоя возле бандита, корчащегося на земле, мне пришлось несколько минут выжидать, пока тот не придет в себя.
– Отвечать! Кто, зачем и почему?
Его попытка отмолчаться стоила ему простреленного колена, после чего он, между воплями и стонами, стал рассказывать все, что знал. Но знал он, к моему сожалению, очень мало. Он и водитель работали тупыми исполнителями под руководством Седого, занимаясь для своих клиентов любой грязной работой: шантажом, вымогательством, пытками, не брезговали и убийствами. Особенно, когда за них хорошо платили.
– Значит, ничего не знаешь?
– Не знаю! Это все Седой! Он вел дела! Я делал только то, что мне приказывали! Христом заклинаю, пощадите!
– Слушай, ты мне надоел! – и я направил ствол пистолета ему в лицо.
– Погодите! Погодите! Вспомнил! Только пообещайте…
– Не торгуйся!
– Седой вчера с каким-то чином из жандармов встречался! Насчет вас! Точно!
– Фамилия! Адрес!
– Не знаю! Клянусь! Они на Фонтанке встретились. На мосту. Видел его один раз и то издалека! Рожа такая мясистая!
– Описать сможешь?!
– Смогу! Только не стреляйте! Я жить хочу! Жить!
При этом его глаза забегали. По всему было видно, что он больше ничего не знал и сейчас только тянул время, чтобы придумать и соврать.
– Все хотят, но не все этого достойны, – менторским тоном произнес я и пустил ему пулю в голову.
Пистолет засунул в карман, решив выкинуть его по дороге, после чего принялся обыскивать трупы в попытке найти хоть какие-то объяснения моему похищению, а после бегло осмотрел машину. Револьверы, кастеты, два ножа, утяжеленная дубинка и несколько пакетиков с кокаином. Единственным предметом, представлявшим интерес, стал бумажник главаря. В нем было с десяток визитных карточек и две непонятные записки, причем одну из них явно писала женщина.
«Все! Это все на потом!» – с этой мыслью я бегом кинулся на поиски извозчика или ближайшей трамвайной остановки.
В определенный момент я должен был сам себе признаться, что коппо-дзюцу не просто вошла в мою жизнь, а срослась со мной, став ее неотъемлемой частью, и, наверно, тогда мое отношение к Окато выросло за рамки «мастер-ученик», несмотря на то, что вне занятий мы не общались. Я выказывал ему свое уважение и послушание почти как отцу, если, конечно, это слово могло подойти к жесткому, педантичному и скупому на эмоции японцу. К тому же все, что могло, уже случилось, а значит, какие-либо переживания не имели смысла, именно поэтому покушение как-то само собой отошло на задний план и сейчас меня больше волновало, как я буду выглядеть в глазах мастера. Объяснять ему я ничего не стал, а просто в стандартных выражениях попросил простить меня за опоздание и уже по выражению глаз мастера понял, что сегодня полностью изопью чашу недовольства Окато.
После тренировки сделал анонимный звонок в полицейский участок и сообщил о трех трупах, а затем телефонировал на работу Пашутину, после чего мы договорились с ним встретиться.
Встреча состоялась в трактире «Дубок», куда в последний раз я заходил, чтобы найти там иуду Боткина. При виде меня губы Михаила сразу растянулись в веселой улыбке:
– Вид у тебя, Сергей, еще тот. Опять Окато над тобой измывался?
– Угу, – буркнул я, не желая вдаваться в подробности. – Слушать будешь?
– Рассказывай!
После того, как рассказал ему во всех подробностях о попытке похищения, я достал из кармана и передал подполковнику бумажник главаря. Тот осмотрел все отделения, пересмотрел визитки, оглядел каждую денежную купюру, после чего приступил к запискам. Минут пять он потратил на каждый бумажный лоскуток, потом положил их в бумажник и покачал головой:
– Да-а! Шарада. Одну писала женщина, причем грамотная. Училась в каком-то пансионе. Смотри, какие заковыристые завитушки на заглавных буквах. Раз не забыла, значит, недавно закончила учебу. Молодая еще. Встреча в том же месте. В 19.00. Подписи нет. Мог бы предположить свидание, так нет! Заметь, нет ни инициалов, ни имени. Влюбленные женщины так не пишут. Чисто деловая записка, правда, написана кокетливым почерком. А вторая писулька, сам видел. Вообще несуразица! Теперь насчет личности Седого. Тут я думаю, мы быстро все узнаем и потянем ниточку, вот только боюсь, что не приведет она нас к тому жандарму. И последнее. Если бы они хотели тебя убить, Сергей, то сделали бы это еще во дворе дома, отсюда вывод: Седой хотел с тобой поговорить. Вот только, по чьему приказу, мы теперь можем лишь догадываться.
– Я это понял. Только поздно, – буркнул я недовольно. Впрочем, это недовольство касалось меня лично. Не смог правильно оценить вполне просчитываемую ситуацию.
– Для начала тебе надо срочно менять квартиру, пока новые незваные гости к тебе не пожаловали.
– Не спорю, надо.
– Есть у меня на примете одна симпатичная модисточка. Обожает крупных мужчин! Так…
– Нет. Если так обстоит дело, то мне лучше вернуться в свою старую гостиницу, тем более что она находится в двух шагах отсюда.
– Как прикажете, господин поручик, – дурашливым голосом, имитируя лакея, сказал Пашутин. – Со всем нашим удовольствием, только прикажите!
К моему удивлению, номер, в котором мне довелось жить раньше, оказался свободен. Знакомый коридорный, увидев меня, обрадовался как родному брату, впрочем, в не меньшей степени он обрадовался полтиннику, вложенному ему в руку, что сразу побудило его к действию: нам был предложен свежий чай с домашним вареньем и баранками. Отказавшись от предложения, я закрылся в комнате с Пашутиным.
– Что делать будем, Миша?
– Думаю, что те, кто прислал убийц, сильно испугались. Ведь они не знают, что бандиты могли рассказать тебе перед смертью, а значит, им сейчас любой ценой надо тебя убрать. Вот только почему именно ты, Сергей? Или это как-то связано с государем?
– Именно с ним, Миша. Думаю, что это была попытка добраться до него через меня. Ты прав, они сейчас в панике и поэтому в самое ближайшее время следует ждать от них новых решительных действий, причем направленных не только против меня.
Пашутин испытующе посмотрел на меня.
– Ты говоришь о покушение на государя?! Это кто ж на такое осмелится?
– Те, за чьей спиной стоит Франция и Англия, которым сепаратный мир – это нож у горла. Ты сам успел убедиться в этом, еще в Стокгольме. Для них это самый простой выход: убрать государя, а затем посадить на трон марионетку.
– Это государственная измена!
– Ты сам мне в свое время говорил, что у английского и французского послов в окружении царя есть много единомышленников. Так вот они, пока еще у власти, пойдут на самые крайние меры, лишь бы сорвать подписание сепаратного мира.
– Да-а… Так далеко зайти… Возможно, что ты можешь оказаться прав, хотя мне трудно в это поверить.
– В убийство государя?
– В измену людей, дававших присягу!
– Слушай, Миша, через восемь дней состоится крестьянский съезд, поэтому займись вплотную охраной государя. Насчет твоих полномочий я все решу. И еще. У меня есть план, но нужно твое участие.
– Слушаю. Говори.
– План называется «Ловля на живца».
– Так ты у нас еще и рыбак оказывается. Ну-ну. Рассказывай, не томи.
– Завтра я делаю вид, что тайно возвращаюсь домой, чтобы забрать, скажем, необходимые вещи и деньги.
– Я бы в это не поверил. Любой нормальный человек, боясь покушения на свою жизнь, спрятался бы во дворце, за тройным кольцом охраны или, вообще, сбежал из города.
– Судя по тому, что они подослали ко мне бандитов, они меня совсем не знают. К тому же, как ты сам говоришь, они готовы на все, лишь бы покончить со мной как можно быстрее. Так?
– Ну, так, только к чему ты клонишь?
– Думаю, если они обо мне хоть что-то знают, то в их представлении я должен выглядеть, как странный и замкнутый человек. По ресторанам и девкам не шляюсь, приемы не устраиваю, взяток и подношений не беру. К царю езжу редко и только по его вызову. Отсюда они сделают вывод: человек не от мира сего, как и все юродивые, и расставят своих людей во всех известных им местах. У тренировочного зала, у дворца, у квартиры. Это их шанс, и упускать его они не станут. Как тебе?
– Подтверждаю: по ресторанам и девкам не шляется, – с легким смешком заявил Пашутин. – Аскет. Пустынник. Ну, ладно, говори дальше, что придумал.
– Слушай…
На следующий день я приехал к своему дому на наемной пролетке и, заплатив извозчику вперед, приказал ждать, пока не вернусь. Бросая осторожные взгляды по сторонам, нырнул под арку, ведущую во двор, затем быстро огляделся и вошел в подъезд.
Поздоровавшись с консьержем, поинтересовался: не приходил ли кто ко мне? Получив отрицательный ответ, поднялся по лестнице в свою квартиру. Мои постоянные оглядывания и нарочито суетливые движения должны были сказать наблюдателю, что человек приехал по острой необходимости и, скорее всего, скоро покинет квартиру, что по нашему мнению должно заставить наших врагов начать действовать быстро и решительно. Выглядело это представление несколько наивно, но если исходить из торопливости и страха неизвестных врагов, то в их положении они должны были скорее рискнуть, чем затаиться.
«Ну, а если не придут, то хоть помоюсь толком, да во все свежее переоденусь», – с этой мыслью, усевшись в кресло в гостиной, стал ожидать незваных гостей. Не прошло и двадцати минут, как из прихожей раздались тихое лязганье и металлические щелчки. Если бы я действительно занимался сбором вещей в спальне, то вполне мог их и не услышать. Место, где можно было спрятаться в квартире, было мной уже давным-давно определено – это была свободно висящая тяжелая и плотная штора в гостиной. Не успел я за ней спрятаться, как из прихожей послышались чьи-то легкие и осторожные шаги.
Два… нет, три человека вошли в комнату. Замерли, оглядываясь.
Вдруг из спальни раздался негромкий мужской голос:
– Там кто-то есть?
Мне не было видно незваных визитеров, но по легким звукам движений было нетрудно определить, что гости разом развернулись в сторону в голоса. Пора! Мягким осторожным движением отодвинул штору в сторону. Ко мне спиной стояли трое: женщина, кряжистый, крепкий мужчина и невысокого роста мужичок с узкими плечами. В руках у девушки был легкий браунинг, а у мужчины – наган.
Единственное, что невозможно было спланировать, так это бесшумность нашей операции, а вот она-то была нам нужна больше всего. У убийц наверняка был свой человек на улице, который должен был проконтролировать со стороны их работу, а значит, при удаче, мы могли взять его или проследить за ним, ухватившись за кончик ниточки, – размотать весь клубок.
В следующую секунду из спальни раздались какие-то приглушенные звуки, потом что-то шумно упало и покатилось по полу. Убийцы напряглись и замерли, видимо не зная, что делать: врываться в спальню или дождаться хозяина квартиры здесь, но я не оставил им выбора, неожиданно возникнув за их спиной. Сначала отправил в беспамятство мужчину с наганом, посчитав его главным исполнителем, а когда женщина уже начала поворачиваться ко мне, резким ударом выбил из ее рук оружие. Несмотря на неожиданность нападения и боль в руке, она показала свою неукротимость, попытавшись ударить мне растопыренными пальцами в глаза. Легко, словно на тренировке, перехватил ее запястье и резко вывернул руку, заведя ей за спину. Она терпела, сколько могла, но, не выдержав нарастающей боли, вскрикнула, и только тогда я ослабил хватку. Третий из их компании, благообразного вида мужичок, с самого начала схватки предпочел нейтралитет. Отскочив в сторону, он замер, всем своим видом старательно показывая, что не намерен оказывать ни малейшего сопротивления. Пегие сальные волосы, потертый пиджачок, невзрачное лицо. Из общего простого и непрезентабельного вида выбивались легкие теннисные туфли на прорезиненной подошве и хитро-цепкий взгляд жулика и вора.
«Уголовник».
В этот момент из спальни вышел Пашутин, держа в руке пистолет.
– Кто тут у нас? Так-с. Целых три злодея. Недурной улов для первой рыбалки. Сергей Александрович, ну как так можно обращаться с девушкой? – при этом он довольно усмехнулся. Я отпустил ее руку. Та резко выпрямилась и, осторожно потирая руку, окинула нас обоих гневно-презрительным взглядом. Она не была писаной красавицей, но, проходя мимо, любой мужчина обязательно остановил бы на ней взгляд. Симпатичное лицо, большие серые глаза, стройная фигура, вот только глаза… В них сквозила такая дикая злоба, что без следа растворяла то приятное впечатление, которое она производила, и я невольно подумал, что так может смотреть только дикий зверь, попавший в капкан.
Пашутин, быстро, но внимательно оглядел всех троих, а затем спросил:
– Сергей, этот громила как скоро очнется?
– Думаю, минут через пять.
Он кивнул мне головой, дескать, принял к сведению, после чего скомандовал:
– Вы оба! Сели за стол! И руки положить так, чтобы я их видел!
Мужичок сразу проделал все, что было сказано, после чего снова замер. Девушка, игнорируя приказ, окинула нас обоих испепеляющим взглядом, а затем громко, но при этом чувствовалось, как в ее голосе клокочет ярость, произнесла:
– Цепные псы самодержавия! Ненавижу вас! Ненавижу!
Она действительно нас ненавидела. Зло. Яростно. Казалось, еще секунда и она бросится на Пашутина. Разведчик усмехнулся, глядя ей прямо в глаза, и тихо сказал:
– Выполняй, что приказано, иначе… – он не договорил, но в его взгляде и тоне было нечто такое, темное и злобное, что не давало сомневаться в его, пусть даже недосказанных, словах. Не выдержав его взгляда, революционерка отвела глаза, а затем села, положив руки на стол. После сцены укрощения строптивой я подобрал с пола ее пистолет, затем обыскал и связал лежащего без памяти здоровяка. Когда вытаскивал у него из-за пояса второй пистолет, тот очнулся и, увидев меня, попытался вскочить, а когда не получилось, зло ощерился. Не обращая на его гримасы внимания, рывком вздернул его на ноги, подтащил к стулу и посадил, после чего встал за его спиной.
– Теперь все в сборе. Желания первым сделать добровольное признание ни у кого не возникло? – обратился к ним Пашутин. После минуты молчания, продолжил: – Желающих нет. Ладно. Теперь скажу вам неприятную вещь. Мы не полиция, а сами по себе, так что руки у нас законом не связаны.
– Бить будете? – хрипло поинтересовался мужичок, внимательно оглядывая нас обоих цепким взглядом.
– Нет. Пряниками покормим и отпустим, – съязвил я.
– Говорите не так. Гм. Действительно, не полиция, но и на жандармов не похожи. Так, чьи вы будете? – поинтересовался уголовник.
– А что ты хочешь узнать, шпынь каторжный? – спросил его с угрозой Пашутин.
– Насколько вы сурьезные люди, хочу знать.
– Раз хочешь, – сказал, подходя к нему, подполковник, – значит… получишь.
Сильным ударом сбил уголовника со стула, после чего деловито, с размеренной жестокостью, стал избивать его ногами.
– Все! Все! Хватит! Вижу – сурьезные люди! Мне с политическими не расклад в одной упряжке идти. Скажу как на духу! – когда Пашутин отступил на шаг, он спросил: – Так я сяду?
– Сиди, где сидишь, а то кровищей скатерть испачкаешь!
– Как скажешь, начальник, – легко согласился мужичок, вытирая кровь тряпицей и морщась от боли. – Я домушник. Мое дело вскрыть дверь, так что тут я ни при делах.
– Кто нанял?
– Не нашего они закона, так что я перед своими чист, – и уголовник мотнул головой в сторону связанного детины. – Он. Мы с ним в свое время на пересылке познакомились.
– Как его звать?
– Афоня.
– Дурачком прикидываешься. Ладно. Поучу тебя еще немного.
Жесткий удар ноги по ребрам не только опрокинул сидевшего уголовника на бок, но и заставил взвыть от боли.
– Все! Хватит! – домушник начал приподниматься, как резко дернулся всем телом и застонал. – А-а-а! Начальник, ты мне ребра сломал. Как я…
– Наверно, не все, если так живо языком болтаешь? – ласково-угрожающим тоном спросил его Пашутин – Так ты попроси! Мне для доброго человека ничего не жалко.
– Афоня Хруст. Шел за ограбление плотницкой артели. У него на доверии людская касса была, так он с ней в бега подался. Теперь вишь, сицилистом заделался. Насчет дамочки ничего не скажу. Впервые вижу.
Пашутин бросил на меня вопросительный взгляд. В ответ я легонько кивнул головой, соглашаясь с ним. Уголовник – пустой номер, надо браться за других членов компании.
Афоня, несмотря на свой грозный вид, на поверку оказался слюнявым трусом. Захлебываясь словами и кровью, он только начал говорить, но был остановлен Пашутиным:
– Спокойно и по порядку, Афоня!
– Предатель! Иуда! Подлец! – девушка, вскочив, сделала попытку кинуться на своего напарника, но я живо усадил ее на место.
– Мне дурно. Воды принесите, – вдруг неожиданно потребовала она. Я посмотрел на подполковника, в ответ тот пожал плечами, и я отправился на кухню. Не успела она взять стакан в руку, как вдруг с силой бросила его в лицо своему бывшему товарищу. Удар, пришедшийся по носу, заставил того сначала вскрикнуть от боли и неожиданности, а затем он попытался ударить девушку. Перехватив его руку, на несколько секунд я выпустил ее из поля зрения, на что, видимо, она и рассчитывала. Сделав вид, что пытается уклониться от удара, она сумела выхватить откуда-то из-под юбки маленький пистолет, но на этом ее удача, впрочем, как и наша, закончилась. Хотя мне удалось выхватить у нее из руки оружие, но она при этом все же успела нажать на спусковой крючок, и пуля разбила оконное стекло вдребезги. Операция провалилась. Тот, кто находился снаружи и контролировал ход операции, теперь был предупрежден.
– Что есть, то есть, – сказал я для Пашутина, у которого на лице появилось выражение, словно он прямо сейчас надкусил лимон, а затем поторопил товарища революционера. – Живее говори, парень.
– Как я уже говорил, приехали мы в Питер из Москвы, две недели тому назад. Нас, вместе с Лисой, прислали на усиление боевой группы Арона. Нас встретили, а после поселили на явочной квартире, а еще через пару дней от него пришел человек. Назвался товарищем Василием и сказал: пройдете проверку кровью, значит, примем. Дал оружие и патроны. Сегодня он приехал на извозчике и привез нас сюда.
– Куда должны были идти, если бы все получилось?
– Э-э… Об этом разговора не было. Товарищ Василий сказал, что заберет нас, – на какое-то время замолк, но когда новых вопросов не последовало, продолжил свой рассказ. – У дома нас высадили. Зашли мы во двор, а у подъезда стоит Пролаза. Мы с ним действительно когда-то на пересылке познакомились. Это… все.
Я бросил взгляд на уголовника, и что удивительно, особого испуга на его лице не было, хотя и на прямой лжи поймали.
– Начальник, не кипишуй! Объясню! Доволен будешь!
Я с сомнением покачал головой, но говорить ничего не стал. Еще придет его очередь.
– Что вы должны были сделать? – спросил его Пашутин.
– Ну, это… убить того, кто находится в квартире. Только я не собирался стрелять! Поверьте мне! Это Лиса, она фанатичка! Она все время…
– Заткнись! – потом повернул голову к Пашутину. – Миша, телефон у тебя за спиной. Телефонируй в управление.
После того, как жандармы, записав показания Афанасия Трешникова и забрав обоих боевиков, ушли, домушник попытался ухмыльнуться, но сразу охнул от боли в разбитом лице.
– Настроение поднялось? – зло поинтересовался у него недовольный нашим провалом Пашутин. – Так я тебе его враз опущу!
– Вижу, вы люди деловые, хотя и непонятно мне, какой масти, поэтому давайте так сделаем. Я вам кое-что шепну, без записи, а вы мне – волю даете. Договорились?
– Говори! Там видно будет!
– Мы в очко играли у Машки Портнихи, туда и заявился фраерок. Его привел Венька Хлыст. Вот между ними и прозвучала кликуха Арон.
– Арон, говоришь. А Венька, значит, взял и просто так привел на малину фраера? – словно бы с ленивым равнодушием спросил Пашутин, но ощущение создалось такое, словно из мягкой лапы хищника вот-вот покажутся когти. Уголовник это почувствовал и сжался, инстинктивно прикрыв голову руками.
– Начальники, истинную правду говорю!
От его развязности не осталось и следа.
– Тот, кого привели, был товарищ Василий?!
– Не знаю, но он точно из блатных. Раньше никогда его не видел. Зуб даю! Зато Венька его точно знает!
– Представишь нам Хлыста и можешь идти на все четыре стороны!
– Выбора у меня, похоже, нет.
– Почему? Есть! – усмехнулся Пашутин. – Не согласишься, припишем тебя к революционерам-боевикам и закончишь ты свою жизнь на эшафоте.
– Ты чего, начальник?! Какая виселица?!
– Тебя, кстати, как зовут? Только по-человечески скажи, а не свою собачью кличку.
– Макар Савельич Пролазин.
– Ты, похоже, так и не понял, во что вляпался, Макар Пролазин. Те, для которых ты вскрыл дверь, замешаны в покушении на жизнь государя. Как тебе такой поворот?!
Лицо домушника мгновенно побледнело, а на лбу мелкими крапинками выступил пот.
– Нет. Нет! Чем хотите, поклянусь, но не умышлял я смертоубийства царя! Вы же сами все видели! – он оглядел нас округлившимися от страха глазами. – Сдам я вам Веньку! Сдам со всеми потрохами! Чтоб он сдох, паскуда! С него, висельника, спрашивайте, не с меня!
Глава 4
Искали мы Веньку Хлыста три дня, подключив к поиску всех полицейских, агентов, информаторов, перерыли все злачные места города, но тот как в воду канул. Параллельно начались поиски, пока через архивы и картотеку политического сыска, группы Арона. Там ничего не нашлось. Ни самой группы, ни боевика под такой кличкой. Это могло показаться странным, если бы мы не знали о существовании офицера-жандарма, которому вполне по силам прикрыть их деятельность от постороннего внимания. Время уходило, поэтому мы передали Макара Пролазина полиции, с тем, чтобы они продолжали поиски Хлыста, а сами занялись охраной царя. К немалому удивлению государя, я настоял, чтобы лично сопровождать его во всех передвижениях по городу, а Пашутин, тем временем, занялся организацией императорской охраны. Хотя он постарался исключить всех лишних людей, знающих о маршрутах движения императора, избежать полностью утечки информации мы не могли, но о последней линии обороны, так шутливо звал Пашутин свою группу, которую составляли полтора десятка боевых офицеров-монархистов, никто не знал. Он их отобрал, как однажды выразился, по своему образу и подобию, и по его замыслу именно они должны были дополнить на наиболее уязвимых точках царских маршрутов выставляемую по пути следования государя охрану.
Только автомобиль, снизив скорость, стал поворачивать, как раздался бешеный стук копыт и на дорогу вылетела пролетка. В ней сидел жандармский полковник с дамой. Судя по громкому смеху, невнятным выкрикам и яркой шляпке, ее нетрудно было отнести к женщинам легкого поведения. Наверно, не одному человеку, кто их сейчас видел, пришла в голову одна и та же мысль: «Ишь как кучеряво гуляют!» – но уже в следующий миг извозчик натянул вожжи и остановил лошадей в десятке метров от автомобиля. Шофер притормозил, а два передовых казака из царского конвоя, наоборот, пришпорили лошадей, чтобы разобраться с гуляками, как вдруг в руке «шлюхи» оказался пистолет. Выстрелы, сделанные почти в упор, с расстояния нескольких метров, не дали промаха. Мир на какие-то мгновения замер, но прошла секунда, и он снова заполнился звуками, но не прежним гулом городского шума, а криками, стонами, командами и ругательствами, в которые диссонансом вписалось жалобное ржание случайно раненной лошади.
Полицейские, агенты и казаки конвоя только сейчас поняли, что это покушение на царя, как открыл огонь ряженый полковник и принялся стрелять в казаков конвоя, которые, огибая автомобиль, сейчас неслись на пролетку, выхватывая оружие. Последним из бандитов к стрельбе присоединился кучер, выхвативший наган. Развернувшись на облучке, он вогнал пулю в городового, который еще только торопливо расстегивал кобуру. Вторым выстрелом был ранен филер, выскочивший из-за афишной тумбы.
Я уже был готов выскочить из автомобиля, но в этот момент снова выстрелила террористка, теперь уже метившая в шофера. Не попала, зато разнесла лобовое стекло вдребезги, и тогда я нажал на спусковой крючок. Пуля ударила женщину где-то под прищуренный глаз, в тот самый миг, когда она, держа обеими руками револьвер, целилась в шофера. Секунды растерянности прошли, и по пролетке уже стреляли со всех сторон, полицейские и казаки. Боевик, одетый жандармом, отстреляв все патроны и резко развернувшись к вознице, успел только крикнуть: «Гони!» – но уже в следующее мгновение, нелепо взмахнув руками, выпал из начавшей набирать скорость пролетки.
Частые хлопки выстрелов городовых и филеров смешались с громкими и испуганными криками разбегавшихся во все стороны людей. Несколько конных полицейских и казаков, нахлестывая лошадей, кинулись за пролеткой в погоню. Где-то совсем рядом истерично, с надрывом закричала женщина. Развернувшись к шоферу, я только хотел ему крикнуть: «Гони вперед!» – как снова раздались выстрелы. На этот раз вылезти из машины мне помешал конвойный казак. Он почти притер свою лошадь к боку автомобиля, прикрывая ею и собой нас, и сейчас в кого-то стрелял, но в следующую секунду вскрикнул и ткнулся головой в гриву лошади, роняя папаху на брусчатку. Его лошадь, испуганно дернувшись, подалась вперед, освободив дверцу автомобиля. Только я успел распахнуть дверцу, как раздался взрыв. Словно чья-то невидимая рука подкинула автомобиль, заставив его подпрыгнуть. В звонкий треск разлетевшихся стекол резким диссонансом вписался металлический лязг и дребезжание. Страх, как ножом, полоснул по сердцу, и я резко обернулся назад. Государь имел бледный вид, но, на первый взгляд, казался живой и невредимый. Не удержав вздоха облегчения, я спросил:
– Вы как?!
– Как видите, еще живой, – тут он дотронулся до шеи сбоку, отнял руку, посмотрел. – Задело, но не сильно.
– Надо вас осмотреть, – с этими словами я выскочил из машины.
Стрельба уже закончилась. Глаза автоматически отпечатали в памяти картину побоища, устроенного боевиками. Несколько городовых и агентов, стоявших у тел боевиков, лежащих на брусчатке. Молодой полицейский, стоящий на коленях и прижимавший руки к расползавшемуся темному пятну у себя на животе. В шаге от него лежало ничком тело человека в штатском. Судя по зажатому в руке нагану, это был филер. В нескольких шагах от него билась на земле и дико ржала раненая лошадь. Возле нее лежал, раскинув руки, мертвый казак с залитым кровью лицом. Рванув на себя заднюю дверцу, я наклонился к императору.
– Разрешите?
Тот убрал руку. Кусок стекла или осколок бомбы нанес глубокую царапину на шее, но артерии не были задеты.
– Ничего опасного. Просто зажмите рукой. Еще есть ранения?
– Плечо. Левое плечо.
Было не совсем хорошо видно, но пальцы быстро нащупали разрывы на одежде и липкость ткани в области плеча.
– Рука двигается? Кровь идет?
– Да, но боль только в движении.
– Едем во дворец!
Я закрыл заднюю дверцу и выпрямился. У машины уже стоял командир конвоя, подъесаул, и с нескрываемой тревогой посмотрел на меня.
– Легко ранен. Нужно быстро доставить во дворец, – тихо сказал я. – Как тут?
– Пятеро убиты, Сергей Александрович, а за шестым вдогонку пошли! – он пожал плечами. – Тут как бог даст.
– А живьем никого взять не смогли?
Подъесаул виновато отвел глаза.
План покушения на государя был почти безукоризненный. Все говорило о том, что его разрабатывали специалисты своего дела с учетом информации, полученной от предателя из окружения царя. Они учли все: действия казаков конвоя, полицейских и филеров. Нетрудно было понять, что задержка движения пролеткой была только первой частью плана покушения. Тройка боевиков должна были задержать движение автомобиля и отвлечь внимание охраны, после чего в действие вступала другая тройка боевиков. Двое из них, выхватив оружие, начали стрелять с обеих рук, почти сразу убив и ранив трех городовых и агента в штатском. Под их прикрытием в дело вступил бомбист, который выхватил из саквояжа пакет, размахнулся… и вдруг получил пулю в спину от штабс-капитана Воронина, одного из отобранных Пашутиным телохранителей. Бомба, брошенная дрогнувшей рукой, летит и падает не у задней дверцы, рядом с императором, а левее, за багажником разворачивающейся машины. Осколки в двух десятках мест пробили автомобиль, разбив в дребезги заднее стекло, но основной удар принял на себя казак царского конвоя, огибавший в эту секунду автомобиль со стороны багажника. Большая часть осколков – рубленых гвоздей – попала в него, буквально разодрав на части всадника и лошадь.
Из шести убийц в живых остался только один. Извозчик. Будучи раненым, он спрыгнул из пролетки на ходу и попытался скрыться во дворах, но был схвачен конными полицейскими. Боевик оказался крепким орешком и, несмотря на интенсивность допроса, спустя только час стал давать показания. Отряды захвата, получив адреса и проверив две явочные квартиры и подвал-мастерскую, где хранились запасы взрывчатки и изготовлялись бомбы, вернулись с пустыми руками.
После прибытия раненого императора во дворец начался переполох, который вскоре утих, когда все узнали, что это легкие ранения и не представляют реальной угрозы для его жизни. Передав императора на руки лейб-медикам, я уточнил детали покушения у конвойных казаков, после чего поехал в жандармское управление. Мне хотелось поговорить с захваченным террористом.
Проезжая по городу, видел везде – на улицах и площадях – толпившихся людей с возбужденными и тревожными лицами. Слухи о покушении мгновенно разошлись и теперь множились, разрастаясь самыми невероятными подробностями. Это можно было понять из обрывков громких разговоров людей, высыпавших на улицы. Сейчас, когда император стал утверждаться в сознании людей как их защитник от всяческих бед и невзгод, сегодняшнее покушение еще больше утвердило их в мысли о царе, как о народном заступнике. Логика мышления людей была проста и незатейлива: царь-батюшка за простой народ стоит, не дает разным богатеям помыкать и издеваться над ним, поэтому его и хотели со свету сжить! Слухи и догадки о врагах царя начали десятками плодиться и расходиться не только в столице, но и по всей стране. Сейчас людей это занимало намного больше, чем неутешительные сводки с фронтов, вздутые цены на продукты, перебои с керосином. Горожане рассчитывали узнать о подробностях из вечерних газет, но те почему-то ограничились только описанием самого покушения со слов очевидцев. Народ недоумевал. Подобная недосказанность постепенно стала превращаться в умах простых людей в какую-то страшную тайну.
– Не зря молчат! – говорили на улицах, рынках, в купеческих конторах и заводских цехах. – Говорят, известнейшие богатеи в этом замешаны! Поперек стал им царь-батюшка, вот и хотели извести его эти ироды. Ей-богу!
Сгустившееся над столицей напряжение ранним утром следующего дня разорвали пронзительные крики мальчишек – газетных разносчиков.
– Злодейский план сицилистов раскрыт!! Готовилось зверское убийство царской семьи!!
Такие крики заставляли горожан просто выхватывать газеты из рук продавцов, и уже спустя полчаса вся столица забурлила, ошеломленная невероятной, а от того еще более страшной, новостью, которую они узнали из газет. На улицах становилось все больше возбужденных людей. Они собирались в кучки и группы, спорили, обсуждали, ругались.
Одни нахмурив брови, сжимали кулаки, готовясь дать бой подлому врагу, другие раз за разом перечитывали статью, не понимая, как такое могло случиться, третьи, затаив страх в душе, понимали, что удар направлен против них. Тем временем телеграф разнес по всей России то, что напечатали газеты: революционеры не только готовили покушение на царя, но и на его семью.
События последних четырех месяцев, так или иначе, осторожно подводили умы людей к мысли об образе доброго царя-батюшки, благочестивого христианина, отца большой семьи. Так, оказывается, хотели не только его убить, но и его супругу с детьми! И кто?! Социалисты и революционеры! Простому человеку доказательств больше не требовалось, так как покушение на божьего помазанника уже состоялось. Враг был обозначен. Причем он не сидел за стенами дворцов, за высокими коваными воротами, охраняемыми стражей, а находился среди них, был соседом и приятелем. Ваньки, Петьки, Машки! Они шли с ними на работу, сидели на лавочке, куря папироски, стояли в очереди за керосином, но при этом именно они рассказывали, какая без царя жизнь хорошая будет и, как теперь оказалось, этими подлыми речами они пытались народу глаза отвести, а сами точили ножи на деток царевых! Атмосфера в городе начала постепенно сгущаться, подобно тучам в грозовой день, а уже на следующий день ударил гром, предвещая бурю, – в газетах появилось новое, сенсационное, сообщение.
– Полиция напала на след подлых убийц!! – снова заголосили на улицах мальчишки-газетчики. – Государевы сыщики нашли тайный дом сицилистов с бомбами!!
Что было самым удивительным в этих газетных сообщениях: в них был указан конкретный адрес этого дома. Может, кто и высказал сомнение, что, дескать, это неспроста сделано, но большинство людей просто приняли это к сведению, а кто-то решил посмотреть на логово царских убийц своими глазами. За короткое время в указанном месте собралось множество людей, глазам которых открылась картина настоящего штурма подпольной мастерской по изготовлению бомб. Охранка уже несколько дней тому назад получила от информаторов сведения об этом месте и уже собрались их брать, но отложили. Именно для такого момента.
Когда городовые и жандармы начали ломать дверь, изнутри вдруг раздались выстрелы. Один полицейский, закричав от боли, схватился за простреленное плечо, у второго лицо было в крови из-за щепок, отколотых пулями от двери. Разъяренные сопротивлением полицейские и жандармы чуть ли не вынесли двери, а затем ворвались в дом. Внутри глухо ударило несколько выстрелов. Народ, уже заряженный до предела злой, не находящей выхода, энергией, напряженно ждал развязки. Когда в доме наступила тишина, в тот же миг шум человеческой толпы, стоявшей на улице, стих. Такая напряженная, давящая тишина обычно бывает в природе перед грозой. Наконец, жандармы стали выводить с заломленными руками и окровавленными лицами разбойников и душегубов, под гневные крики толпы.
Вдруг среди злых выкриков раздался чей-то громкий голос:
– Люди добрые, глядите!! Это же Серега Кимитин с нашего дома! Они с брательником все хаяли царя! А Мишки, брата его, здесь нет! Люди, я знаю, где он! Айда, за мной! Мы этого сицилиста живо в бараний рог скрутим!
Ответом ему стал рев возбужденной до предела толпы. Его призыв стал подобен спичке, брошенной в бензин, и мгновенно вспыхнувшее пламя гнева, охватив людей, подтолкнуло их к настоящему бунту. Неудачи на фронте, похоронки на родных и близких, дороговизна, нехватка товаров – все эти беды и несчастья подвели людей к последней черте, но до этого им не хватало конкретного врага, на которого можно обрушиться со всей своей неистовой силой. К тому же сейчас им показали истинное лицо чудовища, готового пролить кровь не только царской семьи, но и простых полицейских, а значит, готового убивать любого, кто идет против них, против революционных идей.
Толпа, набирая силу и ярость в своем единстве, сначала шла по улице, постепенно обрастая все новыми людьми, но, со временем уже перестав умещаться, стала растекаться по боковым улицам. Крики сливались в рев, народный бунт набирал силу, обрастая новыми вожаками, за которыми шли возбужденные и негодующие массы людей. Они вламывались в квартиры, доходные дома, общежития, вытаскивая, несмотря на пол и возраст, людей и начинали их избивать. Иногда это заканчивалось смертью, но чаще всего избитых подбрасывали к дверям полицейских участков с криками:
– Забирайте сицилиста! На царя-батюшку злоумышлял!
Хотя полицейские и жандармы были подняты по тревоге и выведены на улицы города, но при этом получили приказ не вмешиваться в расправы над социалистами, зато нещадно пресекать убийства, случаи воровства и мародерства. Народ, видя такое попустительство, еще более убеждался, что делает благое дело.
Нередко полиция получала ценные сведения, прямо с пылу, с жару. Примечателен был случай, когда перед жандармами, стоявшими на посту у центрального входа, группа мужчин под предводительством старухи вытолкнула двух сильно избитых молодых парней. Пока жандармы хлопали глазами, выступила вперед старуха:
– Вот Митька, христопродавец! И его дружок Петька Бакин! Они богопротивные слова на царя-батюшку говорили! Вот, служивые, возьмите! У них за стенкой еще много таких листков спрятано!
Жандарм, автоматически взявший сложенный лист, развернул его. Это была листовка, в которой говорилось о свержении самодержавия. Спустя пару часов на указанной квартире жандармами была найдена подпольная типография.
Когда в городах всплеск народных волнений стал стихать, охота на революционеров-агитаторов продолжилась в российских деревнях. Новости туда доходили намного позже, к тому же не сразу их воспринимали крестьяне, но когда из города к родственникам приезжал Петька или Мишка, то они первым делом рассказывали, как гоняли сицилистов, которые покушались на царя и его деточек. Зарезать их изверги хотели! На царя богоданного покушались! Крестьяне охали и ахали, слушали подобные рассказы, запивая их от избытка чувств самогоном, после чего шли «обчеством» к активистам, вытаскивали их из домов, били до бесчувствия, после чего отливали водой, просили прощения, связывали и посылали нарочного в полицию.
Если бы покушения не было, его надо было придумать самому. Правда, к такому выводу я пришел, когда оно уже произошло. Дальше все пошло по ранее разработанному мною плану. Когда мне впервые пришлось изложить его Мартынову и Пашутину, жандарм и разведчик, посмотрели на меня так, словно видели впервые, затем Михаил присвистнул, а генерал покачал головой, но никто из них не торопился со своими высказываниями.
– Несколько цинично, господа? – поинтересовался я.
– Несколько – не то слово. Натравить людей… Даже не знаю, как тебе такая подлость в голову могла прийти, Сергей.
– Оправдываться не собираюсь. Скажу только одно: у нас нет времени, чтобы искать другой путь!
Если по Пашутину было видно, что мое предложение ему явно не по душе, то жандармский генерал оказался более практичен:
– Нелицеприятно, зато, как мне кажется, действенно. Если план сработает, то мы за три-четыре месяца очистим Россию от социалистической скверны, и, что самое главное – народ выступит против этого сброда вместе с нами.
Суть моей провокации заключалась в том, чтобы поставить народ перед выбором. Кто им дороже: царь-батюшка, заступник народный, или революционеры, подстрекающие их к кровавому бунту. Исконная вера в царя, помазанника Божьего, имела более глубокие, многовековые корни, пронизывающие все российское общество насквозь, а этим однозначно не могли похвастать революционеры. К тому же император, сумевший за полгода вернуть любовь русских людей и стать их кумиром, выиграл войну за сердца и умы русских людей, и теперь только осталось выпустить наружу народный гнев, копившийся последние два года, да направить его в нужную сторону. После того, как народ проявит себя в стихийных бунтах, полагалось начать всероссийскую масштабную операцию, с привлечением всех сил жандармерии, полиции и воинских гарнизонов, по выявлению, задержанию и аресту всякого рода социалистов и революционеров. Полученные жандармами права и полномочия, а также вышедший ряд законов, которые предельно ужесточали наказание за политическую деятельность, давали сыску отличную возможность искоренить любую подрывную деятельность внутри Российской державы.
Так оно и случилось. Под крики «За царя-батюшку!!» люди сами кинулись вырывать с корнем проросшие ростки революционного движения, а в последующие несколько дней волна народного негодования прокатилась по всем крупным городам России. К сожалению, не обошлось без погромов и мародерства, но тут уж ничего нельзя было поделать.
За день до того, как народ узнал, кто их враг, во все жандармские управления России поступило секретное распоряжение – разрешение, подписанное министром внутренних дел, на любые действия против политических движений, которые представляли собой опасность для верховной власти и страны. Отдельным пунктом было сказано, что высокий чин, должность и звание не являются препятствием для задержания, ареста и ведения следствия, если к этому имелись веские причины.
Через день, как только схлынули народные волнения, в Главное жандармское управление были вызваны представители оппозиционных партий и блоков. Собранных в зале либералов поставили в известность, что домашние аресты остаются в прошлом, и теперь за порицание государственной власти им грозят более суровые меры. Жандарм – подполковник, услышав по окончании чтения новых положений издевательские реплики и смешки, понял, что его слова прошли мимо большинства ушей господ демократов, но, только провожая взглядом спины последних представителей, выходящих из зала, он позволил себе саркастическую ухмылку.
Видно, не поверив, что власть сможет решиться в отношении их на столь жестокие меры, на экстренное совещание уже на следующий день собралось полтора десятка членов прогрессивного блока. Не успели они осудить новые «кровожадные» законы царизма, как были арестованы и препровождены в жандармское управление. По пути следования горожане, видя, что везут конвоем людей, с ходу решили, что это поймали новых злодеев, умышлявших убить царя. Хватило одного крика: «Смотрите! Это они царя убить хотели!», чтобы народ пришел в волнение. Разлетевшиеся по городу слухи быстро собрали громадную толпу у управления жандармерии, куда привезли испуганных либералов. Сначала она только возмущенно гудела, но по мере того как росла и увеличивалась, люди смелели, и все сильнее становились крики:
– Сюда их давайте!! Сами с этими извергами разберемся!! На деток малых покушались, душегубы!! Мы их сами судить будем!!
Ротмистр Сакуров, в кабинет которого доставили задержанных оппозиционеров, подошел к окну, некоторое время наблюдал за разбушевавшейся толпой, после чего развернулся к либералам и неожиданно сказал:
– Знаете, господа, не буду я принимать к вам никаких мер. Идите с богом!
В воздухе повисло растерянное молчание, были только слышны за окном приглушенные крики разъяренной толпы. Только спустя минуту раздались отдельные голоса, в которых явственно звучал страх:
– Вы не посмеете, ротмистр! Нет, вы не можете так с нами поступить!
– Почему, господа? – и следователь сделал удивленное лицо. – Вы же заодно с народом! Вот я приглашаю всех вас объединиться в едином порыве с простыми русскими людьми! Они там вас уже заждались! Идите, господа, идите!
– Вы нас хотите убить руками этой черни?! У вас это не выйдет! Мы будем жаловаться государю!
– Сколько угодно, господа! – нагло усмехнулся ротмистр, стоя под большим портретом Николая II, висевшим над его рабочим столом. Нарисованные глаза государя России смотрели сверху на либеральную интеллигенцию зло, жестко и издевательски. Именно таким виделся испуганным господам либералам его взгляд. Только сейчас до них дошло, что все услышанное вчера являлось не пустой угрозой, как и предложение ротмистра выйти на улицу к разъяренной толпе не казалось уже издевательством. Ведь он может так сделать, читалось в затравленных взглядах. Жандарм с немалым удовлетворением какое-то время наблюдал за нарастающим страхом в глазах бывших депутатов Государственной Думы, а потом вдруг сказал:
– Если позволите, господа, я вам дам маленький совет.
– Мы слушаем вас! Говорите!
– Уезжайте подобру-поздорову из России. И дорогу сюда забудьте!
– Вы не смеете так говорить! Это произвол! Мы будем жаловаться!
– Мое дело сказать, ваше дело решать! На этом разговор закончен! У меня много работы! Извольте выйти в коридор! – ротмистр подошел к двери, приоткрыв ее, подозвал командира конвоя. – Прапорщик! Эти господа свободны! Не препятствовать им!
– Слушаюсь, господин ротмистр! Гм! Только народ там собрался… Как бы чего не вышло!
Ротмистр усмехнулся:
– Ладно! Так и быть, осторожно выведите этих господ черным ходом.
После этого случая на вокзале Петербурга можно было нередко увидеть «спасителей России», уезжающих за границу.
Ситуации, подобные этой, сотнями происходили по всей России. Начиная от Москвы и крупных губернских городов и кончая уездными городками на границах России, везде шли обыски и аресты. Информация, накопленная за последние несколько месяцев слежки, подкрепленная рапортами филеров и информаторов, сейчас вся, без остатка, шла в дело. Жандармы и полицейские врывались в подпольные типографии, на заседания рабочих ячеек, в квартиры, служившие складами для листовок и оружия, в мастерские для изготовления бомб. Конвейер задержаний не останавливался ни на минуту, находясь в движении круглые сутки, и тут неожиданно выяснилось, что подавляющее большинство задержанных были не в курсе появления новых законов, ужесточивших наказания за политическую деятельность. Многие из арестованных, узнав об этом при задержании, по-другому начинали смотреть на свою роль в политическом движении, поэтому все чаще становились диалоги, проходящие в подобном ключе:
– Не стращайте меня попусту, господин следователь! За мои, как вы утверждаете, противоправные действия мне грозит, от силы, два года поселения! Уж я-то законы знаю!
– Знаешь? Ну-ну. Мы с тобой уже второй раз видимся, товарищ Василий. Или как будет правильнее, крестьянин села Атемар Саранского уезда Пензенской губернии Трофим Степанович Васильчиков. Я не ошибся?
– Не ошиблись, господин следователь.
– Первый раз за распространение листовок и сопротивление полиции ты был отправлен в Томскую губернию на поселение. На год. Так?
– Так. Вот только не пойму к чему вы все клоните?
– Сейчас все поймешь, Васильчиков. Видишь лежащую передо мной книгу? Молодец. Ты у нас грамотный, поэтому читай, что написано на обложке.
– Уголовное уложение. 1916 год, – автоматически прочитал название арестант.
– Теперь смотри, – следователь придвинул книгу и открыл ее на страницах, заложенных четвертушкой листа бумаги. – Подзаголовок. Государственные преступления. Вот твою статью я подчеркнул. Бери-бери! Читай!
При этих словах на лице следователя проступило неприкрытое торжество. Он смаковал этот момент, которого так долго ждал. Революционер, наоборот, растерялся при виде радости следователя. Он еще не понимал, что произошло, поэтому пока не испытывал никакого страха, а только растерянность и нарастающую тревогу. Все же он постарался не потерять лицо революционера, закаленного борьбой с псами царизма, и с натужной улыбкой спросил:
– Так теперь меня на поселение не на год, а на два отправят?
– Ты не разговаривай, а читай!
Арестант осторожно взял в руки том и пробежал глазами подчеркнутые карандашом строки. Раз, другой, все еще не веря своим глазам, и только когда окончательно понял, что ему грозит, растерянно посмотрел на следователя.
– Как тебе, Васильчиков, четыре года каторги?! В Нерченском остроге, вместе с ворами и убийцами?!
Внутри у подпольщика похолодело, но он все еще не мог поверить тому, что прямо сейчас прочитал. Положив книгу на край стола, он какое-то время собирался с духом.
– Вы не можете так со мной поступить, – при этом голос, несмотря на все его усилия, задрожал.
– Не только могу, но и сделаю. Уж поверь мне! Поселения для вас кончились, господа революционеры, остались только тюрьмы и каторги, причем меры наказания, извольте заметить, предусмотрены вплоть до виселицы.
Краем уха арестант слышал о новых законах, но мельком, и уж тем более не примерял их к себе. Ведь ему только двадцать шесть лет. Вся жизнь впереди, а стоило только представить себя в кандалах, среди воров и убийц…
«А Маша? Как она? Дождется ли? Ведь четыре года каторги. Да и вернусь ли я сам? Господи! Даже голова закружилась! За что такое жестокое наказание?»
– А почему четыре? Там написано от года до четырех лет… за призывы к насильственному изменению государственного строя. Почему вы ко мне такие строгости применяете, господин следователь?
– Я сегодня добрый, Васильчиков, поэтому все тебе объясню. У тебя уже был один суд, где ты был обвинен в подстрекании к свержению царизма. Так?
– Так, господин следователь.
– Сейчас тебя взяли за распространение листовок, которые потом были найдены в твоей комнате. В твоих листовках что написано? Долой самодержавие. Значит, ты уже второй раз идешь по одной и той же статье. Значит, ты кто у нас?! – Тут следователь поднял вверх указательный палец, а затем резко наставил его на Васильчикова, как бы обличая его этим жестом. – Рецидивист! То есть закоренелый преступник, подрывающий основы государственной власти! К тому же есть у нас специальная инструкция, в которой черным по белому написано, что не вставшим на путь исправления полагается применять максимальную меру наказания. Теперь последнее. Сейчас идет война. Ты, как ни крути, у нас государственный преступник, а значит, мы можем рассматривать тебя и по другим статьям. Как изменника родины или шпиона, а тут и до виселицы недалеко. Как вам такой поворот, господин революционер?
Васильчиков облизал пересохшие губы. Под горло подступил сухой, колючий комок. Сердце неожиданно сорвалось с места и заметалось где-то внутри грудной клетки. Это был страх, а вместе с ним осознание того, что его жизнь сейчас полностью зависит от человека в мундире, сидящего за письменным столом, напротив него. Не будет суда, где он выступит с обличающей прогнивший режим речью, ни воодушевляющих криков его товарищей, ни сверкающих глаз девушек, бросающих призывные взгляды на героя революции.
«А там каторга. Убийцы, разбойники, душегубы. Я там просто не выживу! И дня не продержусь!»
– Чего молчишь, революционер?! Помнишь, как ты два года назад в этом кабинете «Марсельезу» пел? Спой! Я прошу! Не хочешь? Ты утешайся тем, дурья башка, что ты будешь страдать за правое дело! За народ!
– Перестаньте издеваться, господин следователь!
– Вы все не так поняли, товарищ революционер! Я просто радуюсь! Теперь на моей улице праздник! Понимаешь! Праздник!
– Я отказываюсь с вами говорить! Отправьте меня обратно в камеру!
– Вот тут ты прав, товарищ! Нам с тобой больше не о чем говорить, так как для приговора суда вполне хватит тех доказательств, которые у меня есть.
– Погодите! Какого приговора?! Еще ничего не доказано!
– Мне теперь ничего доказывать не нужно! Тебя, товарищ Василий, с листовками на руках взяли, поэтому я закрываю это дело и передаю его в суд. Так что теперь мы с тобой не скоро увидимся. Конвойный!
– Погодите! Что… Что вы предлагаете? – с трудом протолкнул через горло сухой комок слов уже бывший товарищ Василий.
Вследствие пересмотра жизненных позиций из многих людей, примкнувших по тем или иным причинам к революционному движению, начинали сыпаться новые фамилии и явки, ведущие к новым арестам. Параллельно с работой политического сыска среди населения начали работу специальные комиссии по выявлению революционной деятельности в армии и флоте. Здесь перечень процессуальных наказаний был намного жестче, так как внутренний подрыв армии и флота согласно новым законам рассматривался как измена родине, за что в военное время полагалась смертная казнь.
На фоне всех этих событий началась, если это можно так назвать, миграция всех видов оппозиции. Какая-то часть из них уехала за границу, другая просто кинулась в бега, растворившись на просторах родины, и только третья, самая малочисленная, ушла в глубокое подполье. Газеты, раньше бойко печатающие порочащие власть статьи, теперь предпочитали обходить молчанием опасную тему, а народ, не слыша подстрекателей, с молчаливым одобрением наблюдал за решительными действиями властей.
Неудачное покушение на государя говорило о слепом везении, но никак о нашем профессионализме. Если Пашутин сумел хоть как-то проявить себя, подобрав из офицеров телохранителей и определив опасные точки по пути следования, то я выглядел во всей этой истории никчемным дилетантом. Впрочем, мне было не до самокритики, так как все говорило о том, что наши враги готовы действовать быстро, решительно и предельно жестко, и что хуже всего, а это стало предельно ясно, среди ближайшего окружения царя есть предатели. Мои попытки ввести дополнительные меры безопасности, в частности, носить на выезды бронежилет или уменьшить количество выездов, хотя бы на какое-то время, наткнулись на жестокий отпор со стороны государя.
Время шло, а мы все топтались на одном месте. Арон сейчас был для нас тем единственным кончиком нити, которая могла привести нас к заговорщикам, но при этом мы не могли за нее ухватиться. Мы знали о существовании Арона, жандарма и предателей в окружении царя! Но кто они?! Все полицейские и жандармские «стукачи» получили приказ: искать днем и ночью, не покладая сил, любые следы, которые могли привести к боевой дружине Арона. За информацию, которая сможет привести к банде Арона, была обещана большая награда – 25 000 рублей.
Первого «успеха» добилась полиция в поисках Хлыста, обнаружив его тело на окраине города, после чего у нас в руках оставался только один кончик – жандармский офицер с мясистой рожей. Его поисками уже занимались, но очень осторожно, чтобы не привлекать излишнего внимания, а это еще больше замедляло его розыск. Трудно сказать, чем бы все закончилось, если бы нам не помогла человеческая жадность, помноженная на трусость и подлость.
Ротмистр Неволяев Андрей Николаевич, довольно видный мужчина, тридцати двух лет, любил красивую жизнь, но, будучи сыном далеко не богатых родителей, всю свою сознательную жизнь учился и служил, экономя каждую копейку. Еще с детства он познал истину: деньги и власть – основа жизни. Вот их-то как раз у него не было! Так бы и жил ротмистр, кляня свою злосчастную судьбу, если бы у него не появился новый начальник, подполковник Мерзлякин. Будучи специалистом своего дела, он хорошо умел разбираться в человеческих пороках и поэтому без особого труда выделил из числа своих сотрудников Неволяева. Проверив его на паре неблаговидных дел, подполковник стал использовать его в своих махинациях и аферах. Именно поэтому облаченному начальственным доверием ротмистру был передан на связь информатор по кличке Бурлак, благодаря которому осуществлялся негласный надзор над боевиками Арона.
Сам Бурлак, Кукушкин Николай Тимофеевич, начинал свою карьеру вором, но, отсидев два срока, понял, что статьи для политических куда мягче, и подался в революционеры. В группу Арона не входил, но был на доверии, осуществляя связь между боевиками и уголовниками. Через него боевики получали наводки на склады и магазины, помощь в виде профессионалов по вскрытию замков и сейфов, да и сам Бурлак не чурался, по старой памяти, участвовать в грабежах. Получая свою долю, Кукушкин считал, что хорошо устроился, пока не произошло покушение на государя. Ему было известно о подготовке группой Арона какого-то политического акта, но что и как, он просто не знал. Будучи профессиональным «стукачом», он еще раньше догадался, что жандармы затеяли какую-то непонятную игру с группой Арона, но не сильно насторожился, так как знал, чтобы ни случилось, его не тронут. Вот только его неприкосновенность не касалась покушения на царя, здесь, кто бы ни был, участник или соучастник, одно наказание – виселица, и Кукушкин это хорошо понимал. Он уже был готов бежать из города, но стоило ему услышать о награде в 25 000 рублей, он вдруг понял, каким образом сможет заработать себе деньги на первое время. Напрямую предать Арона он опасался, во-первых, знал, что если о его предательстве узнает воровской мир, ему не жить, а во-вторых, вместо награды он мог угодить на виселицу за прямую связь с Ароном, а вот жандармов можно было взять на испуг и сорвать с них куш.
«Их сейчас страх за горло взял, поэтому и дергаться не будут! Заплатят, никуда не денутся – жизнь дороже. Вот только времени у меня нет. Могут подобраться ко мне в любой момент! Хм! Но если исчезнут Хлыст и Пролаза, то до меня ни одна полицейская сука не докопается».
Первым, найдя Хлыста, Кукушкин напоил, а затем убил его, а вот с Пролазой у него так не получилось. Найти его не составило проблем, только тот вдруг оказался под плотным наблюдением полиции. Какое-то время Бурлак разрывался между жадностью и здравым смыслом, но жадность, в конце концов, победила, и стукач позвонил ротмистру по телефону, который был дан ему в свое время для экстренных сообщений. Сразу про деньги своему куратору он говорить не стал, а вместо этого закинул наживку, сказав, что знает о местонахождении Арона, чем перепугал Неволяева до полусмерти, который наполовину знал, а наполовину догадывался о своем участии в покушении на императора.
Еще когда задумывалась комбинация подполковником Мерзлякиным, тот счел нужным посвятить ротмистра в кое-какие детали, при этом обещав последнему, если все пройдет хорошо, то тот не только получит хорошие деньги, но и будет представлен к следующему чину. Когда он узнал о покушении, то бросился к своему начальнику и тот подтвердил самые худшие подозрения ротмистра, при этом пригрозив ему за отступничество виселицей, как пособнику царских убийц, а затем успокоил, сказав, что на группу Арона официальных документов в жандармской картотеке нет. Несмотря на это, несколько дней у Неволяева в голове стоял туман под названием страх, и только он начал рассеиваться, как позвонил Кукушкин. Звонок Бурлака еще больше подстегнул страх преступников в жандармской форме, но, в какой-то мере, и порадовал. Теперь них появился шанс оборвать единственную ниточку, связывающую их с боевиками Арона.
Именно с этой мыслью и револьвером в кармане пришел ротмистр в условленное место, но вместо информатора он обнаружил записку, в которой было написано: пятнадцать тысяч рублей, или в жандармское управление придет письмо с подробным описанием, как было организовано покушение на государя. Срок – один день.
Ротмистр вдруг почувствовал, как его шею обвила веревка. Стало душно. Рука рванула ворот мундира, но это не помогло – призрачная петля все сильнее сжимала его горло. Его прошиб холодный пот, в глазах потемнело, сердце, словно сумасшедшее, заколотило в грудную клетку. Спустя несколько минут ему немного стало легче, но только физически, так как разум его продолжал находиться на грани панического ужаса. Отдать требуемую сумму было не проблемой, но кто даст гарантию, что Бурлак, получив деньги, не отправит письмо. Упустить такой случай, чтобы убрать человека, который тебя держит за горло… Неволяев, будучи с ним одной подлой породы, прекрасно это сознавал, и случись ему оказаться на месте стукача, он бы так и поступил. Но это была только одна сторона дела. Другой стороной был его начальник. Ротмистр не сомневался, что стоит подполковнику узнать про шантаж, как Неволяев сразу станет кандидатом в покойники, так как тот не остановится ни перед чем, если почувствует, что над его жизнью нависла опасность.
Оказавшись между двух огней, Неволяев понял, что у него оставался только один выход: закончить жизнь самоубийством. Вот только эта мысль ему не просто не нравилась, она внушала ужас. Пошатываясь, он побрел по улице, ничего не видя перед собой. Состояние животного страха настолько сковало его, что сейчас в голове перекатывалась только одна мысль: жить! Жить во что бы то ни стало! Жить!
Прошло какое-то время, и он словно очнулся. Оглянулся по сторонам. Перила. Мост. Вода. Как он попал сюда, ротмистр даже не мог вспомнить, но дикий, животный страх, сковавший его разум и сердце, отступил. Какое-то время он просто осознавал, что жив, над головой светит солнце, а в канале плещется вода. Пусть страх не отступил полностью, но в голове уже началась лихорадочная работа в поисках выхода.
«Мерзавцы! Подлые ничтожества! Вы меня предать собрались, жизни лишить?! Нет! Я так просто не дамся! Я вас сам… – и неожиданно его подлая натура нашла выход там, где нормальный человек и не подумал искать. – Предать… Боже! Как я сразу об этом не подумал. Они ищут, а я… им помогу. Ведь они еще не нашли Арона, а я приду к генерал-майору Мартынову и все расскажу! Про Мерзлякина, сволочь старую, расскажу! Про Кукушкина! Потом буду умолять его! Скажу, что осознал! Он должен поверить! Идти надо немедля! Прямо сейчас!»
Ротмистр огляделся по сторонам, определил направление и быстро зашагал в направлении Главного жандармского управления. Его пытались не пропустить, но Неволяев, понимая, что счет его жизни, возможно, уже определяют не дни, а часы, чуть ли не силой прорвался в кабинет Мартынова. Какое-то время тот слушал его сбивчивые объяснения, а когда понял, что перед ним один из заговорщиков, отдал приказ замолчать, после чего вызвал офицера-стенографиста. Неволяев, несмотря на подступающий к горлу страх, рассказывая о своем участии в заговоре, старался представить себя наивным офицером, который из-за большой веры в своего начальника был им сознательно введен в заблуждение. После того, как была закончена исповедь, каждый лист показаний был подписан, а стенографист отослан, генерал-майор какое-то время смотрел на поникшего, теперь уже двойного, предателя, сидящего перед ним, и как ни старался, все не мог изгнать из себя чувства гадливости. Он не имел ни капли жалости к этому человеку и, наверно, если не с радостью, то с немалым удовлетворением, увидел бы его на эшафоте, но не признать своевременности прихода и важности сказанного не мог.
– Вы вовремя пришли ко мне и тем самым, думаю, спасли себе жизнь, но при этом, даже если действовали бездумно, согласно приказам своего начальства, полного прощения не ждите. Со своей стороны, могу обещать: сделаю все, что в моих силах, чтобы вам сохранили жизнь. Мне думается, что для вас сейчас это самое главное. Теперь перейдем к делу. Вы прямо сейчас поедете и скажете Мерзлякину, что убили Бурлака. Пусть успокоится. Теперь по поводу информатора. Сегодня вечером пойдете в условленное место и положите ему записку, в которой напишете, что согласны на его условия. Теперь идите!
Уже спустя час после этого разговора мы с Пашутиным узнали о роли в заговоре ротмистра Неволяева, подполковника Мерзлякина и «стукача» Бурлака. За подполковником сразу были пущены самые изощренные и опытные филеры, а жандармы, полиция и информаторы получили приметы, имя и фамилию человека, который проходил среди политических под кличкой Бурлак, при этом был отдан жесткий приказ: следить и докладывать, а если брать, то только наверняка и обязательно живым.
Спустя какое-то время записку Неволяева с указанием места встречи забрала замурзанная девчонка-нищенка, и сразу по ее следам пошли агенты. Аккуратно проследив за ней, они сообщили адрес дома, и мы сразу выехали.
Это оказался старый, просевший, с облупившейся штукатуркой и дырявой крышей дом-ночлежка. После короткого совещания с городовыми и сыскными агентами, знавшими это место, как и его обитателей, нам стало понятно, что оцепление этой развалины, с последующей облавой, ничего не дадут. Слишком много было здесь ходов-выходов, и Бурлак вполне мог ускользнуть каким-нибудь, неизвестным местным сыщикам, подземным лазом, поэтому было принято решение: ждать. Решение оказалось верным. Спустя какое-то время из дома выбежала все та же замурзанная девчонка и, добравшись до условленного места, положила под камень новую записку. Читать ее не стали, а просто установили засаду. Спустя полчаса после девчонки появился нищий и расположился на довольно приличном расстоянии, но так, чтобы с его места был виден тайник.
Время нас поджимало, поэтому через пару часов на условленном месте появился Неволяев. Оглянувшись по сторонам, он достал записку, прочитал и сразу направился к нищему. Достав из внутреннего кармана плотный пакет, аккуратно положил его в шапку, лежащую перед ним на земле, развернулся и пошел прочь. Судя по поведению ротмистра, это был не Бурлак, а совершенно незнакомый ему человек. Какое-то время бродяга сидел в прежней позе, поглядывая по сторонам, потом встал, переложил пакет из шапки в котомку и не торопясь пошел по улочке. Филеры осторожно, чтобы не спугнуть, потянулись за ним следом. Спокойным оказалось только начало слежки, после чего нищий, оказавшийся прытким и увертливым типом, начал кружить по улочкам и проходным дворам, но, в конце концов, привел нас к частному дому, стоящему на окраине.
После нескольких минут совещания решили, что будем использовать фактор неожиданности. Осторожно подкравшись к входной двери, я ударом ноги выбил замок и влетел в комнату. При виде меня Бурлак, сидевший за столом и пересчитывавший деньги, вскочил с места и, выхватив нож, кинулся на меня, но, получив прямой в челюсть, отлетел к стене. «Нищий», стоявший в стороне, инстинктивно отпрянул в сторону и присел в испуге, прикрывая голову руками. Еще через минуту оба лежали на полу, а жандармы, ворвавшиеся вслед за нами, деловито обыскав их, поставили на ноги. Все найденные при обыске вещи были выложены на стол. Поручик, руководящий задержанием, подошел к Пашутину, который официально руководил операцией, и, вытянувшись, доложил:
– Господин подполковник, в результате обыска были изъяты: наган, браунинг, два ножа, а также деньги – пять тысяч рублей. Разрешите препроводить задержанных?
– Заберете Бурлака чуть позже. У нас к нему есть пара вопросов, а пока подождите с вашими людьми за дверью.
Когда все вышли, оставив нас с информатором наедине, Пашутин подошел к нему и спросил:
– Где Арон?
Кукушкин был бледен как мел, в его глазах плескался животный страх, но при этом он попытался сыграть роль обманутого и преданного начальством человека, совсем как его бывший куратор Неволяев перед генералом Мартыновым.
– Я секретный агент, ваше высокоблагородие! Моя агентурная кличка Бурлак, и господин ротмистр Неволяев это может подтвердить!
– Твой ротмистр уже покаялся в своих грехах! Теперь очередь за тобой!
– Может, я что-либо противозаконное и сделал, но при этом не ведал, что творил! – голос «стукача» дрожал, но он продолжал гнуть свою линию. – Я человек подневольный, что приказывали господа начальники, то и делал! И на суде так скажу! Хоть режьте меня, но я своего держаться буду!
Пашутин усмехнулся и достал из кармана лист бумаги.
– Грамотный?
– Есть немного. Что это?
– На! Читай! Это показания бывшего ротмистра Неволяева. Он там пишет, что ты, иуда, чуть ли не в первых помощниках у Арона ходил.
Услышав эти слова, Бурлак помертвел лицом, хотел что-то сказать, но только громко сглотнул, причмокнув при этом губами, и только потом взял лист бумаги. Несколько минут он читал, шевеля при этом губами. За это время лицо Кукушкина еще больше побледнело и осунулось, а бумага в его руках начала дрожать. Когда он закончил читать, руки его бессильно упали, и так он стоял какое-то время, глядя остановившимся взглядом куда-то в пространство. Его состояние легко можно было понять – он только что зачитал себе смертный приговор.
– Кукушкин! Где Арон?!
Резкий голос подполковника вывел предателя из прострации. Он вздрогнул, словно его ударили, какое-то время тупо смотрел на Пашутина и вдруг рухнул на колени и торопливо зачастил срывающимся голосом:
– Не губите, ваше высокоблагородие! Христом богом прошу! Умоляю! Я жить хочу! Жить! Что хотите, сделаю! Все подпишу! Что скажете, то и подтвержу на суде! Только жизни не лишайте!
– Где найти Арона? – повторил вопрос подполковник, при этом брезгливо морщась.
– Арон? Ваше высокоблагородие, скажу! То есть… думаю, что он там! Только прошу вас, ваше превосходительство, замолвите за меня словечко! Пусть вечная каторга! И там люди живут…
– Говори, падаль!
– Сразу за окраиной! Рядом со сгоревшими конюшнями! Там, где раньше пожарная часть была! – речь Бурлака постепенно становилась все более внятной. – Там развалины, а под ними подвал. Они там хоронятся!
– Где именно?!
– На Охте. За складами купца Стопкина.
– С нами поедешь!
– Так я там ни разу не был, ваше высокоблагородие!
– Тогда откуда ты это место знаешь?!
– Так это… Бабы, ежели их хорошо ублажать, не просто становятся мягкие да шелковые, но и на язык легкие. Вот и Лизка из таких была, царство ей небесное. Все мечтала стать героиней революции, а оно вон как повернулось…
– Заткнись! – уже зло рявкнул на него Пашутин, а затем крикнул в сторону двери: – Поручик! Забирайте!
Не успел первый жандарм переступить порог, как Бурлак дико завыл:
– Я вам любые показания дам!! Все сделаю, как скажете!! Только замолвите за меня словечко, ваше высокоблагородие!! Жить хочу!! Жить!!
Глава 5
Я поежился. Осенний холодок тянул от пустынной Невы. Здесь, на городской окраине, особенно остро пахло сыростью, прелым листом, тяжелой и вязкой землей.
«Лучше уж мороз, чем эта промозглая сырость», – поежился я и покосился на Пашутина, разъяснявшего цель нашего задания только что прибывшему, со взводом солдат, подпоручику Звягинцеву. Офицер был немолод, близорук, но при этом выправка у него была отменная. Он явно был из офицеров запаса. Рядом с ними стоял моложавый, подтянутый жандармский ротмистр Коробов, с весьма недовольным видом. Стоило ему узнать, что в захвате цареубийц будут участвовать солдаты, он тут же обратился к Пашутину с просьбой отменить это решение, дескать, хватит и его людей. Понять его было несложно, ему ни с кем не хотелось делить славу и награды.
В пяти метрах от офицеров, под охраной двух жандармов, стояли два человека. Один из них, суетливый небольшого роста человек, лет сорока пяти, с ухоженными усами, кончики которых лихо торчали вверх. Одет он был в длинное потертое пальто с «кошачьим» воротником и сапоги и работал кладовщиком на складе купца Стопкина, который имел здесь два склада и когда-то торговал исключительно водкой и прочими горячительными напитками, а теперь сдавал помещения в аренду. За одним из этих складов, где мы прятались, где-то в ста пятидесяти метрах находились нужные нам развалины, за которыми сейчас вели наблюдение два жандарма. Звали кладовщика Сидор Евстратович Малый. Как он охарактеризовал сам себя: «человек тверезый и работящий». Рядом с ним стоял сторож с этих складов, плотно сбитый мужчина, со злыми, недоверчивыми глазами, одетый в длинный бараний полушубок и добротные валенки с галошами. Представился он нам Николаем Пешкиным.
Их привели жандармы, которых послали прочесать ближайшие склады. На вопрос: не видели ли они здесь подозрительных людей, или может, слышали что-либо, в ответ отрицательно замотали головами, а затем начали клясться, что ничего и никого подозрительного не наблюдали. После допроса кладовщик попробовал заикнуться, что его ждет работа, но показанный ему ротмистром кулак сразу заставил его согласно закивать головой, наподобие китайского болванчика, и жалко пробормотать:
– Понимаем-с, ваше высокоблагородие. Ждем-с.
Когда мы прибыли на место и определились с возможным местом укрытия боевиков, то сразу стало ясно, что дюжины жандармов для оцепления этого места будет явно мало. Во-первых, остатки стен по периметру здания достигали до полуметра, представляя собой идеальное укрытие, и если боевикам придет в голову отбивать атаку снаружи, то мы понесем большие потери уже на подступах, не говоря о том, чтобы взять штурмом подвал. При спуске вниз, в узком, хорошо простреливаемом пространстве, они перебьют массу людей, а если у них еще и бомба имеется, то… Во-вторых, местность вокруг была открытая и хорошо просматривалась. Правда, здесь росло много кустарника, но он уже облетел и представлял собой пучки голых ветвей, за которыми сможет спрятаться только ежик, да и то, если не будет топорщить колючки. Только одно направление давало возможность незаметно подкрасться – это был обугленный, завалившийся угол некогда сгоревшей конюшни, который находился где-то в пятидесяти шагах от развалин пожарной части. Еще пара десятков обгоревших обломков бревен и досок различной длины была раскидана по черному пепелищу. Все вместе это смотрелось как грязно-черное пятно на фоне желтой пожухлой травы.
В моем понимании, место для укрытия было выбрано Ароном крайне неудачно. Стоит открыто. Ведь выходят они когда-то наружу, пусть даже ночью. Хоть это дальняя окраина города и склады, по большей части, стоят пустые, но места здесь не безлюдные и один случайно брошенный взгляд ночного сторожа мог выдать их место укрытия.
– С транспортом постоянно перебои, потому и с подвозом товаров плохо, – пожаловался нам на здешнее запустение кладовщик Малый, но сразу добавил. – Пусть не прежние времена, но даже так работаем: днем приезжают подводы, грузят товар, развозя его по лавкам и магазинам, а ночью сторожа с колотушками обязательно обход делают.
Но не это было моим главным сомнением, а то, что за два часа светлого времени никто не смог обнаружить даже намека на люк, и это притом, что один из наблюдателей был оснащен мощным морским биноклем. Правда, остатки стен резко урезали общую картину осмотра развалин, кроме того, они были сильно замусорены принесенными ветром, жухлой листвой и сломанными ветками.
«Все равно. Что-то здесь не так».
Я поделился своими соображениями с Пашутиным, и тот со мной согласился, но в чем именно содержится подвох, не имел ни малейшего понятия.
Предложенный ротмистром прямой штурм был отброшен нами сразу, так как боевикам терять нечего, а ярости и отчаяния хоть отбавляй, к тому же они были нужны нам живыми. Только живыми. После некоторых раздумий решили дождаться сумерек, затем подползти как можно ближе и затаиться до того времени, пока цареубийцы себя не проявят, а затем попробовать их взять. Когда Пашутин остановился на этом плане, было решено вызвать подкрепление. Я не принимал участия в обсуждении планов, предоставив это дело военным, а вместо этого в который раз прокручивал полученную информацию, но что-то явно ускользало от меня, беспокоя и раздражая, как надоедливая муха. Видимо, это невольно отразилось на моем лице, поэтому первая фраза, которую сказал подошедший ко мне Пашутин, была вопросом:
– Ну, что надумал?
– Ничего, – ответил я ему. – Что-то здесь неправильно. Только что?
– Знаешь, а мне вот почему-то кажется, что их здесь нет. Или вообще никогда не было.
– Может, и так.
– Проверить все равно нужно, – он щелкнул крышкой часов. – Через полчаса окончательно стемнеет, тогда и начнем.
– Кто спорит, – согласился я с ним. – Ждать, так ждать.
– Господа хорошие, – неожиданно подал голос сторож в тулупе, – вы нас как, отпустите или нет? Нам ведь хозяин не за красивые глаза платит, а за работу.
– Ты еще поговори у меня, морда каторжная! – окрысился на него ротмистр. – Сказано: стоять! Стой! Или в каталажку хочешь?!
– Господа офицеры, будьте добры подойти ко мне, – неожиданно позвал офицеров Пашутин, а когда те приблизились, сказал: – Сейчас, пока светло, сделайте рекогносцировку местности, так как потом вам придется расставлять своих людей почти в полной темноте. И еще, господин подпоручик. Выделите десяток солдат и поставьте их парами между ближайшими к месту развалин складами, тем самым отрезая возможность прорыва и дальнейшего бегства. По два человека на пост. Пароль: сорока. Отзыв: галка.
– Сейчас этим и займусь. Только у меня есть один вопрос, господин подполковник, – поинтересовался подпоручик. – Сколько этих разбойников там может быть?
– Точно не известно. Но согласно тем данным, что нам дали: не более четырех-пяти человек. А этих, – уже негромко сказал Пашутин, обращаясь к жандарму, – вы, господин ротмистр, отправьте на склад под охраной жандарма. Пусть кладовщик работает, а сторож с ним за компанию посидит. После их отпустим. Вы свободны, господа.
– Так точно.
– Будет сделано.
Офицеры откозыряли и отправились к своим людям. Пашутин повернулся ко мне:
– Набираемся терпения и ждем.
Подполковник щелкнул крышкой часов. Жандарм, стоящий рядом с нами, сдвинул заслонку тайного фонаря и, чуть подняв его, осветил циферблат.
– Двадцать минут шестого, – тихо сказал он, затем щелкнул крышкой и спрятал часы в карман. Жандарм, бросил вопросительный взгляд на меня, а потом на Пашутина. Когда начнется? По его закостеневшему лицу было видно, что он промерз до самых пяток и сейчас мечтал только об одном, как можно быстрее оказаться дома, в тепле, с чашкой горячего чая в руке.
«Мне бы тоже хотелось…» – только я так подумал, как послышался торопливый топот сапог. Мы, все трое, повернулись на шум шагов. Подбежав, жандарм вытянулся и отрапортовал Пашутину:
– Ваше высокоблагородие, разрешите доложить?!
– Давай!
– Наблюдатели доложили, что темно и они ничего не видят.
Пашутин обернулся к офицерам и сказал:
– Ротмистр, пусть ваши люди снимут шашки.
– Будет сделано, господин подполковник.
– Соблюдать тишину! Ни слова, ни звука! Еще раз напомните об этом своим людям! Теперь вам, господа офицеры! Не забывайте о том, что боевики нам нужны живыми. Что хотите, делайте, но брать живыми! С богом, господа.
Спустя минуту офицеры во главе своих людей словно растворились в темноте, а нам снова оставалось ждать. Какое-то время мы стояли и молчали, вслушиваясь в топот множества тяжелых сапог. Когда он затих, стало слышно лишь шумное дыхание да легкое топтание за нашими спинами жандарма, оставленного в качестве посыльного. Так прошло какое-то время, как вдруг раздался негромкий и неуверенный крик:
– На помощь! На помощь!
Развернувшись, мы бросились со всех ног. Спустя пару минут мы стояли у широко распахнутых дверей склада, освещаемых фонарем, висевшим на крюке, над самым входом. Именно в нем должны были находиться кладовщик со сторожем, но вместе них в круге неяркого света топтались двое испуганных солдат. Услышав топот наших ног, они, резко развернувшись, выставили штыки.
– Стой! Стоять! Пароль! – но стоило им увидеть офицера, как они сразу вытянулись во фронт, испуганно тараща глаза на подполковника.
– Чего кричали, болваны?! – сердито спросил их Пашутин.
– Я… кричал, ваше высокоблагородие, – ответил одетый в длинную не по росту шинель, совсем еще молодой солдат. – Там это… мертвяк лежит. У мешков…
Обойдя солдат, мы быстро вошли в помещение склада. В глубине на одной из опор висел второй фонарь, свет от которого давал возможность увидеть, что склад на треть был завален какими-то мешками, а перед ними лежало неподвижное тело. Подойдя к нему, я увидел жандарма, лежащего в луже крови. Наклонившись над ним, увидел, что у того разрублена голова, а рядом лежит окровавленный топор. Быстро огляделся вокруг. Никого и ничего. Ко мне подошел Пашутин. Бросив взгляд на мертвое тело, нахмурился, затем, ничего не говоря, резко развернулся и быстро зашагал обратно к двери, я вышел вслед за ним. Остановившись рядом с жандармом, который продолжал стоять около двери вместе с солдатами, приказал:
– Остаешься здесь. Никого не пускать. Вы двое! На свой пост! Живо!
– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – отрапортовал вытянувшийся жандарм.
– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – повторили за ним солдаты, а затем, сорвавшись с места, побежали на свой пост.
– Идем, Сергей! – позвал меня Пашутин и сам торопливо зашагал в темноту.
Мы шли к месту засады, вот только зачем? Только миновали помещение склада и вышли на пустошь, как услышали быстрый топот. Остановились, выжидая. Из темноты выросла фигура жандарма. Узнав нас, он вытянулся.
– Ваше высокоблагородие! Господин ротмистр прислал узнать…
– Оцепили? – резко оборвал его подполковник.
– Так точно, ваше высокоблагородие.
– Идем, проводишь.
– Слушаюсь!
Не успели мы пройти и половины пути, как вдруг темноту прорезала яркая вспышка, а затем раздался грохот. От неожиданности мы, все трое, замерли на месте, вглядываясь в темноту и пытаясь понять, что произошло. Раздавшиеся впереди крики вперемешку со стонами и выстрелами ясности не прибавили. Жандарм, шедший с нами, выхватил из кобуры револьвер и смотрел на нас в ожидании приказа. Вдруг издали раздались громкие команды подпоручика:
– Отставить! Прекратить стрельбу! Зажечь фонари!
Около десятка фонарей вспыхнули, сразу обозначив в темноте человеческие фигуры. Теперь было видно, что кто-то из них наклонился над ранеными, другие настороженно вглядывались в темноту, поводя оружием.
«Ловушка… Может, они где-то…» – мысль не успела толком созреть, как вдруг раздались выстрелы со стороны сгоревшей конюшни. Выпустив с десяток пуль в освещенных фонарями солдат и жандармов, боевики вызвали среди них панику и переполох, заставив одних бессмысленно метаться, а других залечь, вжавшись в землю или спрятавшись за остатками стен. Кто-то дико закричал от боли.
– Потушить фонари! – раздались новые приказы подпоручика. – Первое отделение ко мне! В шеренгу! Приготовиться к стрельбе в сторону сгоревшего здания!
– Ложитесь, а то они и нас заодно подстрелят, – шепнул я и сам подал пример, падая на мокрую, холодную траву, а уже в следующую секунду громыхнул нестройный залп, перекрывая отдельные револьверные выстрелы.
«И это распланированная операция. Бардак, да и…» – тут мои мысли оборвал приближающийся к нам топот ног. Их почти сразу заглушил новый винтовочный залп, но на фоне ярких вспышек на миг стали видны две бегущие на нас темные фигуры. Десять метров. Пять метров. В следующее мгновение я вскочил на ноги и нанес два молниеносных удара.
– Подпоручик, отставить стрельбу!! – закричал в темноту вскочивший на ноги Пашутин. – Оцепить…
Договорить ему не дал громкий крик одного из часовых, оставленных на складах:
– Стой! Пароль! Стрелять…
Его крик оборвал револьверный выстрел, раздавшийся у складов.
«Все-таки прорвались, суки!» – только я успел так подумать, как в том же месте ударила винтовка, а за ними раздался дикий крик смертельно раненного человека, который резко оборвался.
– Подпоручик!! Оцепить сгоревшие конюшни!! – снова закричал Пашутин.
– Я к складам, Миша.
– Иди! – бросил он мне уже на бегу. Жандарм кинулся за ним вслед. Я побежал обратно, к складам. Уже подбегая к посту, я вспомнил про пароль и закричал:
– Сорока! Сорока!
В ответ раздались совсем невоенные, сбивчивые крики часовых:
– Он здесь! Ваше благородие! Здесь он лежит!
Стрелками оказались старые знакомые, молодые парни, поднявшие шум в первый раз. Сейчас они мялись, переступая с ноги на ногу, с испуганно-несчастными лицами. Еще в первый раз я обратил внимание на то, что эти молодые парни, похоже, были только-только призваны в армию.
– Что случилось? Только кратко.
– Так это, ваше благородие, он бежит… а я ему кричу: пароль! Он стрельнул, ну а я в него… стрельнул.
– Ясно.
Подойдя к телу, лежащему навзничь, я нагнулся. Молодой мужчина, лет тридцати, с худым лицом, смотрел в темноту невидящим взглядом. На светлой рубашке, выглядывавшей из-за короткого расстегнутого полупальто, было видно большое темное пятно. В правой руке был зажат револьвер.
– Ваше благородие, я ведь по приказу… – раздался за моей спиной робкий голос солдата, который первый раз в жизни застрелил человека и теперь сильно переживал по этому поводу.
– Вы все сделали правильно. Как зовут?
– Степан… Рядовой Кувалдин, ваше благородие!
– Отметим тебя, рядовой. И твоего товарища.
– Рады стараться, ваше благородие!
– Отнесите его на склад и возвращайтесь на пост, – с этими словами я развернулся и пошел к пепелищу. Там горело множество фонарей, стонали раненые, перекликались солдаты, были слышны команды. Уже подходя, увидел, как в сторону складов пробежало несколько солдат. Возле начавшего разгораться костра я увидел три мертвых тела. Два жандарма и молодой парень с искаженным предсмертной мукой лицом. Не успел я отвести от них глаз, как услышал протяжный стон и чей-то негромкий голос произнес:
– Ваше благородие, чуточку потерпите. Сейчас дохтур придет.
Ко мне подошел Пашутин:
– Что там?
– Часовой на посту, по фамилии Кувалдин, убил боевика.
– Кувалдин. Запомню. Идем, кое-что покажу.
– Погоди, – я кивнул головой в сторону снова прозвучавшего стона. – Ротмистр?
– Он. Дурак. Вместо того чтобы выжидать, решил героя изобразить, ну и полез с двумя жандармами искать ход в подвал. Вот и нарвался на бомбу. Хитро придумали, сволочи. Бомба рванет, суматоха начнется, а они тем временем в бега подадутся.
– Жить будет?
– Не знаю. Глаз вытек, а на лице живого места нет. Ладно, пошли к их берлоге.
Мы подошли к чудом сохранившемуся углу сгоревших конюшен. Среди обломков обгоревших бревен за откинутой крышкой люка темнел провал в земле. Над ним сейчас стоял подпоручик в окружении троих солдат, державших на вытянутых руках фонари, и вглядывался в темноту.
– Ну и что там? – спросил я, подходя к офицеру.
Тот выпрямился, затем повернулся ко мне:
– Считаю, что нужно вызвать саперов. Один раз рвануло, так и второй раз рвануть сможет.
– Осторожность не повредит, – согласился я с ним, затем отошел в сторону. Ко мне подошел подполковник. Даже слабого света хватало, чтобы увидеть злость и неудовольствие на его лице. Погибли люди. Есть раненые. Пусть даже в этом больше вина ротмистра, но ответственности с Пашутина, как старшего, никто не снимал. К тому же было видно, что он сердцем переживает за гибель людей.
– Есть еще раненые? – спросил я его и тут же увидел, как Пашутин нахмурился.
– Два солдата и жандарм. Осколочные ранения и пуля в плече.
– Так мы всех взяли?
– А я знаю?! – зло буркнул в ответ подполковник. – Два трупа. Двоих ты ранил. Допросим их – будем знать.
– И чего мы ждем?
– Когда их в чувство приведут.
Несколько минут мы простояли в ожидании, пока двое жандармов не притащили одного из пленных боевиков.
– Очнулся? – спросил одного из конвоиров подполковник.
– Так точно, ваше высокоблагородие! Даже дергаться пытался!
Я вгляделся в его лицо, и оно мне почему-то показалось знакомым. Не выдержав моего взгляда, боевик отвернулся и стал смотреть куда-то за мое плечо.
– Дайте сюда фонарь, – попросил я.
Пашутин посмотрел на меня, но ничего не сказал. Подошел солдат с фонарем.
– Свети ему в лицо!
Минуты мне хватило, чтобы разгадать загадку, и я довольно усмехнулся.
– Похоже, одну… нет, даже две загадки я решил.
– Может, в таком случае поделишься? – спросил меня все еще недовольным голосом Пашутин. Правда, сейчас в нем немало было и любопытства. Услышав мои слова, к нам подошел подпоручик и вежливо спросил:
– Я не буду лишним, господа?
– Тут нет никакой тайны. Вы слышали, что на складе убили жандарма?
– Да. Краем уха. И что сторож сбежал, тоже слышал.
– Этот парень, что стоит перед вами, прямой родственник сторожа по фамилии Пешков. Он был глазами, а заодно охраной этих уголовников. Посматривал по сторонам: нет ли кругом подозрительных людей. Еду приносил, газеты, рассказывал о том, что делается в городе. Думаю, это он в свое время нашел подвал, после чего сообщил о нем своему родственнику, а тот, я так понимаю, рассказал Арону. Так и появилось у них тайное место. За это сторож имел хорошие деньги и не интересовался их делами, пока здесь не появились мы. Стоило ему узнать, что те не просто грабители, а цареубийцы, сразу сообразил, что ему теперь прямая дорога на виселицу. Терять ему было нечего, и он пошел на убийство. Кладовщик, мне так думается, просто испугался и сбежал. Пока это все.
Пашутин, до этого стоящий в стороне и внимательно меня слушавший, сделал несколько быстрых шагов к боевику и какое-то время зло и цепко смотрел тому прямо в лицо.
– Ты Пешков?! Отвечай!
– Убью, сволочь полицейская!! – Лицо боевика исказилось в дикой злобе, и он рванулся из рук жандармов, но те, сноровисто заломив ему руки, заставили опуститься на колени.
– Загрызу!! Горло порву!! – продолжал орать и рваться из рук конвоиров Пешков.
Подполковник, не обращая внимания на дикие вопли, с брезгливостью провел перчатками, которые держал в руке, по гладко выбритой щеке и подбородку.
– Оплевал, мерзавец, – пожаловался он, потом повернулся к разгоревшемуся костру, вокруг которого начали собираться солдаты и жандармы, и крикнул: – Унтер-офицер Муховец, ко мне!
Когда жандарм вытянулся перед ним, подполковник сказал:
– Поедешь в управление с моим устным приказом. Передашь дежурному: срочно отыскать купца Стопкина и узнать все про сторожа Николая Пешкова и кладовщика Сидора Малого.
– Запомнил, ваше высокоблагородие! Купец Стопкин, Николай Пешков, Сидор Малой!
– Молодец. Как только у купца возьмут их адреса, пусть сразу отправят туда наряды. Брать всех! И в управление, на допрос! Вопросы есть?
– Никак нет, ваше высокоблагородие! Разрешите идти?!
– Иди!
Неожиданно раздался топот ног и голоса. Бросив взгляд, я увидел подходивших двух военных фельдшеров и солдат с носилками. Врачи прибыли вместе с армейским взводом, но до этого времени сидели в санитарной карете, стоявшей за складами. Пашутин с минуту смотрел, как врачи осматривают раненых, потом сказал жандармам, держащим боевика:
– Этого увести. Глаз с него не спускать. И давайте следующего.
Когда жандармы поставили перед Пашутиным второго боевика, тот оглядел нас и криво усмехнулся. Расстегнутая теплая куртка, из-под которой виднелась синяя косоворотка, широкие штаны, заправленные в сапоги. Обычное лицо. Русые волосы. Стандартный вид рабочего с окраины. Вот только взгляд у него был, как у матерого волка, злобный, тяжелый, кровожадный.
– Ты Арон?
Ответом было презрительное молчание.
– Отпустите его, – обратился я к его конвоирам.
– Так он буйный, ваше благородие, – предупредил меня один из них.
– Не волнуйтесь. Был буйный, станет тихим.
Шагнув, я встал напротив него. Жандармы, отпустив пленника, отступили на шаг.
– Мне вот что интересно, Арон. Почему ты сам не пошел убивать, а других направил? Испугался?
– Я не боюсь ни смерти, ни вас, царские прихвостни!
– Поэтому ты весь из себя такой храбрый стоишь здесь, а твоих приятелей уже закопали.
Честно говоря, я его специально провоцировал на драку. Мне очень хотелось получить хоть какое-то моральное удовлетворение за напряженное ожидание всех этих дней, за томительное блуждание в потемках и поиск еле видимых ниточек, которые могли привести к преступникам. У меня не было таланта гениального сыщика, не было планов или идей, так же как и озарений. Выжидать – это все что мне оставалось, но это было очень тяжело. Теперь мне надо было получить свое – избить его так, чтобы он катался по земле и выл от боли, но стоило мне шагнуть к нему, как он это понял и, перестав корчить из себя героя, испугавшись, быстро отступил назад, спрятавшись за спинами конвоиров. Пашутин это тоже заметил, поэтому предостерегающе крикнул:
– Сергей! Не надо!
Внутри меня в последний раз вспыхнула и погасла холодная ярость и сразу навалилась усталость.
– Я поеду домой.
– Погоди. Вместе поедем, – сказал Пашутин, после чего стал отдавать команды: – Унтер-офицер Бабахин! Этих двух бандитов под усиленным конвоем доставить в жандармское управление! Головой за них отвечаете! Подпоручик! Организовать охрану подвала до прихода саперов и следователя! Затем все изъятое доставить в управление!
– Так точно, ваше высокоблагородие!
– Будет исполнено, господин подполковник!
Разбудила меня трель дверного звонка. Я чертыхнулся, встал, набросил халат и пошел открывать дверь, а по пути глянул на часы, висевшие на стене. Стрелки показывали пять минут седьмого. На пороге, в чем у меня не было сомнений, стоял Пашутин. Он был небрит, глаза запали. Спрашивать о его виде не стал, так как знал, что подполковник эту ночь провел в жандармском управлении.
– Ну что?
– А ничего! – зло и резко ответил он мне. – Ничего не сказали!
– Погоди! Как…
– Дай пройти, или ты собрался меня на пороге держать! – Он был зол и не сдерживал себя. Я посторонился, пропуская подполковника в прихожую. Закрыв дверь, я спросил:
– Есть будешь?
– Еще как! У Сашки Мартынова кроме чая и коньяка ничего нет!
Мы вошли в комнату. Я внимательно посмотрел на него. Пашутин нахмурился под моим взглядом, потом отрицательно покачал головой и нехотя произнес:
– Нет и не было никакой связи у Арона с какими-либо жандармами, хотя спрашивали их… в достаточной степени профессионально. План, оружие и деньги на подготовку они получили из своего центра.
– Какого центра?!
– Мне бы тоже хотелось это знать! Сегодня ночью прошлись по трем адресам, что из них вытрясли. И что? Хозяева божатся, что, дескать, сдавали комнаты чужим людям, но те сейчас съехали. А! Проклятье! Все впустую!
– Ладно, не переживай. Садись, сейчас принесу тебе чего-нибудь перекусить.
– Насиделся уже! – недовольно буркнул он и отправился вслед за мной на кухню, рассказывая о том, что удалось узнать во время проведенного следствия.
– Знаешь, что меня сильно удивило: оружие у наших революционеров, на удивление, отменным оказалось. У городового такое не отнимешь и даже на обычном армейском складе не найдешь. Представь себе: новенькие немецкие маузеры и бельгийские браунинги, а к ним приличный запас патронов. Кстати, в подвале были обнаружены деньги, тридцать две тысячи рублей, а к ним, в тайничке под лестницей, был найден мешочек с тремя десятками золотых монет. Как тебе такой поворот, Сергей?
– Интересно, конечно, но не в этом суть. Их хозяев мы так и не нашли. Это очень плохо, Миша.
– Какой-никакой, а результат есть. Бандитов все же взяли. Да-с. Вот только, что мы с Мерзлякиным делать будем? Ему на виселицу не резон идти, да и человек он опытный. Упрется на допросах: дескать, ни к чему непричастный, а ротмистр Неволяев, подлый человек, хочет меня оболгать. С Бурлаком он вообще никаких дел не имел. Вот и попробуй, докажи обратное!
– Придется мне с ним лично поговорить. Другого выхода пока не вижу.
– Это не выход, Сергей. Видел я, как ты вчера смотрел на Арона. Готов был его с грязью смешать! Нет! Тут надо думать. Крепко думать! Вот только, чем его можно запугать, чтобы он дал показания?!
– Запугать? Да виселицей. Каждый человек смерти боится, так что… Хм. Интересная мысль. Знаешь…
Не успел я договорить, как затрезвонил телефон. Звонил Мартынов. Он сообщил, что Мерзлякин срочно выправил себе отпуск по состоянию здоровья.
– То есть решил удрать, – подытожил я его слова. – Когда он собирается в этот самый отпуск?
– Через два дня. Предваряя ваш вопрос, скажу: направление его на лечение подлинное. Камни в почках, сердце, язва. Так что…
– Спасибо, Александр Павлович.
Мартынов явно хотел услышать от меня не эти слова и, видно, поэтому некоторое время выжидал, что я еще что-нибудь ему скажу, но не дождался.
– До свидания, Сергей Александрович.
Голос у него был расстроенный. След, ведущий от Арона к заговорщикам, на который возлагалось столько надежд, оказался ложным. Он, как и мы, знал, что заговорщики, а это вполне возможно, могут прямо сейчас готовить новую акцию. И для разнообразия начать с генерала.
– До свидания, Александр Павлович.
Повесив трубку, я сел за стол.
– Что нового тебе сказал Мартынов?
– Мерзлякин уходит в отпуск по здоровью. Через два дня.
– Сбежать задумал, мерзавец! Так что ты там хотел сказать?
– У тебя случайно нет знакомой старушки по имени Смерть? Она любит гулять в саване, с косой на плече.
Таких больших и удивленных глаз у Пашутина мне еще не доводилось видеть.
Если раньше Мерзлякин старался поддерживать физическую форму и по возможности шел домой пешком, то последние три недели он ездил только на извозчике, причем с револьвером в кармане. Зачем он перекладывал каждый раз револьвер в карман шинели, а затем всю дорогу сжимал потной ладонью рукоять оружия, он и сам не знал, так как не собирался отстреливаться и уж, тем более, кончать жизнь самоубийством при аресте. Просто в какой-то момент он решил, что так ему будет спокойнее, но уже в следующую минуту понял, что это ничего не дает, а привычка все равно осталась. Кроме этого, за определенную мзду он договорился с местным приставом, и теперь днем и ночью перед воротами дома, где снимал квартиру подполковник, дежурили городовые.
С того момента, как он узнал о провале покушения на царя, в нем поселился страх. Бессонные ночи сменялись кошмарными снами, выматывающими душу, натянутые до предела нервы заставляли вздрагивать его каждый раз, когда начинали резко и громко стучать в дверь его кабинета. Временами страх срывался с поводка, и тогда он начинал видеть в сослуживцах или в прохожих на улице агентов, готовых его схватить и арестовать. Все чаще ему снился безликий палач, надевающий ему веревку на шею, которая сама собой начинала сжиматься, и тогда он просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Раньше он с равнодушием относился к погоде, а сейчас нависшие над головой сизые тучи его угнетали, усиливая тем самым его внутреннюю тревогу. Все это вместе давило на него, натягивая до предела нервы, не давая нормально жить, поэтому он все чаще стал прикладываться к бутылке, стараясь заглушить алкоголем растущую внутри него тревогу. Он не мог не видеть, что находится на подозрении, но при этом знал, что против него ничего нет, кроме тех показаний, что даст ротмистр. Но они голословны. Нет ни конкретных улик, ни обличающих документов. С другой стороны, он знал методику допросов… Именно поэтому он выбил себе отпуск по состоянию здоровья. Сначала поедет в Финляндию, на молоко и творог, как предписал ему его врач, а затем, через пару дней, тайный переход в Швецию – и прощай, Россия!
По окончании рабочего дня он только начал собираться домой, как вдруг раздался неожиданный звонок: его срочно хотели видеть в кабинете генерал-майора Мартынова. Силы хватило, чтобы ответить адъютанту: «Буду!» – и положить трубку. Страх, который он держал на поводке, сорвался и теперь рвал его мысли, туманя мозг. Его вызвали, чтобы арестовать! Подстегнутый страхом инстинкт самосохранения заорал во все горло: «Бежать! Надо бежать!»
С большим трудом подполковнику удалось взять себя в руки. Он был готов к самому худшему исходу, но оказалось, что от него требуется написание служебной характеристики на его сотрудника, ротмистра Неволяева. Генерал хотел получить ее к десяти часам утра. Выйдя из кабинета Мартынова, он даже не шел, а брел, потому что внутри у него все дрожало, а ноги подкашивались от внезапно накатившей слабости. Он уже знал об аресте Арона, и вот теперь взялись за ротмистра. Теперь Мерзлякин не сомневался, что следующим возьмут его, после того, как расколят ротмистра. Что делать?! Бежать прямо сейчас?! Мерзлякин растерялся и просто не знал, что ему делать. Добравшись до кабинета, он вытянул полный стакан водки и спустя какое-то время сумел взять себя в руки.
«Что они могут мне предъявить? Да ничего! Никаких бумаг, связывающих меня с Ароном, нет. Бурлак – покойник. Показания Неволяева? Так он оговорить меня решил, шельма! Буду стоять на своем – ничего мне не будет!» – но его уверенность, как новогодняя петарда, вспыхнула и сразу пропала. Вернулся страх. Дело близилось к развязке, и подполковник не мог этого не видеть.
«Если я на подозрении, а оно, скорее всего, так и есть, то мне скоро конец. Господи! Зачем я только связался с этими заговорщиками?! Все жадность проклятая!»
Домой он ехал, несмотря на влитый в себя второй стакан водки, совершенно упавший духом. Пальцы с силой сжимали рубчатую рукоять нагана.
«Завтра меня арестуют. Господи, помоги мне! Все эти клятые деньги на храмы пущу, только заслони меня, Господи, от врагов моих!»
Пролетка вынырнула из-за угла дома и остановилась у ворот. Увидев его, городовой взял под козырек. Жандарм, расплатившись с извозчиком, как-то неуверенно ступил на тротуар. Быстро оглядевшись по сторонам, Мерзлякин сразу приметил на противоположной стороне улицы идущую парочку: студента в зеленоватой шинели путей сообщения с громко хихикающей девицей. С противоположной стороны, приближаясь к нему, торопливо шел невысокий, плотный господин в черной шляпе и таком же пальто. Мерзлякину не понравилось выражение его лица – злое и напряженное.
«Агент? Не по мою ли душу? Только почему один?!» – и рука подполковника сама по себе нырнула в карман за оружием.
– Здравия желаю, ваше высокоблагородие! – неожиданно рявкнул городовой, очевидно считая, что тот полез в карман за вознаграждением.
Жандарм вздрогнул и невольно повернулся к нему, а уже в следующее мгновение, как гром среди ясного неба, ударил выстрел, за ним другой. Мерзлякин только начал разворачиваться на звуки, как краем глаза увидел, что городовой, схватившись за грудь, захрипел и стал валиться на землю. Обуявший его страх толкнул подполковника в спину, и он, вжав голову в плечи и забыв про револьвер, со всех ног кинулся к дому. Следом ударил третий выстрел. Ему даже показалось, что пуля просвистела рядом с головой. Вдруг дико закричал дворник. Его крик словно толкнул в спину Мерзлякина, ускоряя его бег. Он уже ничего не соображал, так как страх съел его заживо, превратив в загнанное животное, которое сейчас инстинктивно стремилось укрыться в своей норе. Вбежав в дом, с трудом, трясущимися руками, открыл дверь съемной квартиры, затем, захлопнув ее, щелкнул замком и засовом, после чего замер у двери, прислушиваясь. Прошла одна томительная минута, затем другая…
«Жив! Живой! Господи! Я жив!»
Затем, словно очнувшись, кинулся к телефону, но тот не работал. Новая волна страха обволокла его сердце, превратив его в липкий и холодный трясущийся комок. Жандарм, закрыв на ключ дверь кабинета, отодвинул кресло к стене так, чтобы можно было следить за окном и дверью, уселся с револьвером в руке. Около часа, сжигаемый страхом, он ожидал появления убийц. Даже когда появилась полиция и на улице собралась любопытная толпа, он все медлил, спрашивал, уточнял через дверь у полицейских, боясь покинуть безопасное место. По дороге в жандармское управление его неожиданно начало трясти. Кружилась голова, в висках стучали маленькие, надоедливые молоточки. По прибытии, увидев, в каком он состоянии, ему сначала пригласили врача, который, осмотрев его, заставил проглотить пару порошков, а затем категорически потребовал для подполковника как минимум час для отдыха. Вернувшись в свой кабинет и чувствуя себя в относительной безопасности, Мерзлякин сумел, наконец, справиться со страхом и начал думать.
«Это заговорщики! Мерзавцы! Сволочи! Больше некому! Узнали об аресте Неволяева и моем вызове в кабинет вице-директора полиции, после чего решили убить!»
Все было настолько очевидно, что подполковник даже не стал рассматривать другие причины. Они его приговорили к смерти, но он не хочет умирать! Не хочет! Только что улегшийся страх снова поднялся из глубины души, но теперь у подполковника уже не было сил его усмирить.
«Это конец! Господи! Я не хочу умирать! Господи, пожалей меня! Господи Иисусе Христе, помоги грешному рабу Андрею справиться с жизнью тяжелой, душа моя стонет, душа моя грешная помощи просит. Помоги мне, Отец мой Небесный, дай силы мне…» – Мерзлякин только начал исступленно молиться, как вдруг неожиданно дверь без стука распахнулась и в кабинет вошел подполковник Пашутин, а за ним Богуславский. При виде их его сердце словно оборвалось, а в голове образовалась пустота. Жандарм замер, следя за ними взглядом, словно кролик перед удавом. Разведчик, подойдя к столу, за которым сидел Мерзлякин, остался стоять, а Богуславский сел на стул для посетителей.
– Издалека разговор заводить не буду, да и незачем. Просто расскажите нам все.
Слова Пашутина не давали выбора, но и умирать он не хотел. Подсознательное желание жить заставляло лихорадочно кружить его мысли, ища выход из тупика, в который он себя загнал.
«Рассказать? Тем самым подписать себе смертный приговор? Нет. Нет! Надо было сразу уезжать! Сразу! Плюнуть на все! Дурак! Денег захотелось! Вот тебе! Получил. Все сполна получил! Как быть?! Жить… А если рассказать?! Вдруг помилуют?!»
Неожиданно хаос в его голове был оборван словами Богуславского:
– Поздно призадумались о своей судьбе, Мерзлякин. Говорите. Мы слушаем.
– Сейчас. Одну минуту. Соберусь с мыслями.
Неожиданно он снова почувствовал себя плохо. Заломило нещадно затылок. Боль накладывалась на боль, в глазах замельтешило, в висках застучали молоточки.
– Мне дурно. Стакан воды, господа. Пожалуйста.
Выпитый жадными глотками стакан воды, словно какое-то чудодейственное лекарство, как-то странно обновил его сознание. Мысли сразу перестали метаться в голове, будто стая вспугнутых ворон, а потекли вяло и равнодушно. Он словно разом осознал бесполезность своего сопротивления, отдав себя на милость врагу. Жизнь в одно мгновение поменяла свои яркие краски на скучный и серый цвет, но при этом пришло какое-то удовлетворенное спокойствие. Словно он достиг какого-то конца и больше ему не надо ни суетиться, ни нервничать, ни испытывать мучительные приступы страха. Даже появилось желание выговориться, рассказать о том, что терзало его душу все последние недели.
– Ну, вы и выдумщики! – этим восклицанием подполковник Пашутин подвел итог исповеди бывшего подполковника особого корпуса жандармов. Вызванная охрана обыскала уже бывшего подполковника, после чего увела к следователю на допрос. Стоило за ними закрыться двери, как на лице Пашутина расцвела довольная улыбка.
– Ну, ты, Сергей… Знаешь, слов не нахожу! Мне бы и в голову не пришло такое придумать! А как сцену разыграли, мерзавцы! Подлый злодей с пистолетом, умирающий городовой! И ведь без единой репетиции!
– Мне особенно понравилась смерть городового! Как актера звать? Данила…
– Данила Шумский. Хороший актер, вот только пьет много, собака! Его поэтому на вторых ролях и держат. Гришка Саватеев тоже хорош! Убийца в черном пальто! Кстати, помимо гонорара мы им обещали ресторан и непременно с водочкой. Помнишь?
– Да помню я, помню, а теперь идем к Мартынову, он нас там уже заждался.
Еще спустя полчаса генералу принесли подписанные Мерзлякиным показания. После короткого совещания сразу были отправлены две группы жандармов с жесточайшим приказом взять тихо и без шума генерал-майора Обнина и заместителя начальника управления тылового снабжения, генерал-майора Старицкого. Стоило командирам групп узнать, кого им придется задержать, на их лицах появилось выражение крайнего удивления, правда, при этом все свои мысли они оставили при себе. Спустя полтора часа оба заговорщика были доставлены в главное управление жандармерии, а на их квартирах были оставлены люди, чтобы исключить любую утечку информации. С задержанными сразу принялись работать самые опытные следователи управления.
В кабинете Мартынова царило тревожное ожидание. Говорить не хотелось, только перебрасывались отдельными ничего незначащими словами и пили крепкий чай с лимоном. Так продолжалось до того момента, как открылась дверь и на пороге показался растерянный адъютант:
– Господин генерал, там к вам… гм… рвется следователь, поручик Валерьянов. Причем ничего не хочет объяснить.
– Рвется?! Пусти его!
В кабинет торопливо вошел следователь. Он был бледен и до предела напряжен.
– Господин генерал-майор! В ходе допроса были получены мною от генерал-адъютанта Обнина Ильи Давыдовича… вот эти показания, – тут его голос дрогнул. – Прошу прочесть их.
Мартынов взял листы, пробежал их глазами, потом негромко сказал:
– Об этом никому ни слова, поручик, иначе горько пожалеете. Из управления не уезжать. Вы меня поняли?!
– Так точно, господин генерал-майор!
– Можете идти.
Когда за офицером закрылась дверь, Мартынов, ничего не говоря, протянул мне листы допроса. Прочитав, в свою очередь, я отдал их Пашутину.
– Не ожидал, честно говоря, господа, такого богатого улова. Думал, рыбка будет куда… мельче. Тут только одних генералов одиннадцать человек, – и подполковник постучал согнутыми пальцами по лежащим на столе листам допроса. – Военное министерство, Генштаб, Ставка.
– Сергей Александрович, теперь дело за вами, – обратился ко мне Мартынов.
– Езжай, Сережа, – поддержал его Пашутин. – Время не ждет.
Время приближалось к полуночи, но, несмотря на поздний час, я настоял на том, чтобы обо мне прямо сейчас сообщили государю. Тот, похоже, еще не ложился, потому что уже через двадцать минут принял меня.
– Что случилось? – спросил меня встревоженно царь.
Вместо ответа я, молча, протянул ему показания Обнина и Мерзлякина. Пробежав мельком первую страницу, он поднял голову, и я увидел его ошеломленное лицо:
– Что это?!
– Письменные показания вашего, наверно, уже бывшего, генерал-адъютанта, ваше императорское величество.
Какое-то время император смотрел на меня растерянным взглядом, потом снова принялся читать, с первой строчки. Закончив чтение, он выкурил подряд две папиросы и снова пробежался глазами по записям. Было видно, что он все еще не мог поверить. Не глядя на меня, вызвал дежурного офицера и приказал, чтобы к нему из жандармского управления тотчас доставили Обнина.
С ним он разговаривал наедине, и только после того, когда бывшего генерал-адъютанта увели, меня снова пригласили в кабинет. Государь, до крайности взволнованный, не мог усидеть на месте и сейчас непрерывно ходил по кабинету взад-вперед, пока наконец вдруг не остановился передо мной и не спросил растерянно:
– Что делать?
– Арестовывать, допрашивать и вешать…
Императора прямо передернуло от моей прямоты.
– Другого пути у вас нет, ваше императорское величество. Помилуете их – им на смену придут другие, которые примут ваше великодушие за слабость.
– Сергей Александрович, мне известно, насколько вы жесткий и сильный человек, что вы не боитесь крови, но жизнь человека священна. Так завещал нам Господь, поэтому я хочу, чтобы следствие велось беспристрастно, а к людям, чьи фамилии находятся в этом списке, необходимо с должным уважением отнестись. И еще. Вы с подполковником Пашутиным проведете только предварительное следствие, после чего это дело перейдет в руки прокуроров и судей. Соответствующие распоряжения о ваших полномочиях вы получите в канцелярии. Теперь я хочу остаться один. Ступайте, Сергей Александрович.
Ночь и все утро шли аресты, правда, не обошлось и без промахов. В Петербурге и в Ставке двое заговорщиков сумели застрелиться из-за элементарного почтения офицеров к их высоким чинам и должностям, четверо, как оказалось, еще ранее отъехали за границу. Одновременно с арестами начали проходить тщательные обыски рабочих кабинетов, квартир, домов и дач заговорщиков в поисках бумаг, доказательств и свидетельств их причастности к заговору. Были допрошены близкие, прислуга, коллеги по работе. Внезапность и одновременный арест изменников скоро дали свои плоды. Были выданы арестные листы еще на трех заговорщиков, ранее нам неизвестных. Все это время мы с Пашутиным спали и ели урывками, но именно благодаря нашей оперативности уже через трое суток я смог привезти императору не только часть уличающих заговорщиков показаний, но даже некоторые из документов тайного общества, именуемого ими «Защитник отечества». Самой главной уликой среди них стали бумаги, изобличающие связи посольств Франции и Англии с тайным обществом. Император, осунувшийся за эти дни, просмотрел все это, затем брезгливо отодвинул папку с бумагами от себя. Закурил и, не глядя на меня, спросил:
– Все у вас?
Вместо ответа я протянул ему два листа бумаги со списком лиц, сочувствующих заговорщикам. Пятьдесят три фамилии. Царь взял его с той же брезгливой миной на лице и стал читать:
– Полковник гвардии. Ротмистр. Генерал. Чиновник Министерства иностранных дел. Камергер. Князь. Полковник-интендант, – не досмотрев до конца список, он поднял на меня глаза. – Это тоже заговорщики?
– Они знали о существовании заговора, ваше императорское величество.
– Вы их тоже предлагаете повесить? – со злым сарказмом поинтересовался у меня государь.
– Нет, так как их прямая вина не может быть доказана, но, тем не менее, меры в их отношении необходимо принять.
Император покачал головой. Своим жестом он как бы подчеркивал свое сомнение в правильности моих слов.
– Среди них есть носители известных аристократических фамилий, которые стоят у трона Романовых две сотни лет, и мне сомнительно, что они способны на предательство!
«Причем здесь это? – недовольно подумал я. – Суть в их предательстве, пусть даже не прямом, а не в родовитости. Разве это не очевидно?»
Император с явным недовольством посмотрел на меня и медленно произнес:
– Нельзя осуждать людей только за неосторожно высказанные слова!
– Вы забываете, ваше императорское величество, что целью заговорщиков было убийство лично вас, а значит, они были соучастниками этого преступления. Как это ни назови, но это то же самое предательство.
– Вы хотите, чтобы в отношении этих людей началось расследование?
– Хотелось бы, но вы ведь не разрешите?
– Нет! – излишне резко ответил на мой вопрос император. – Если у вас есть что сказать – говорите!
– Во власти таким людям не место!
Император обреченно вздохнул и сказал:
– Говорите. Я слушаю.
После того, как я поведал государю о своем плане, он какое-то время обдумывал мою мысль, но потом, явно нехотя, дал свое согласие.
Спустя несколько дней пятьдесят три человека были собраны в зале Главного жандармского управления. Из них было только шесть женщин, остальные представляли мужскую половину человечества. Я подозревал, что многие перед этим успели попрощаться с семьей и родственниками, а кое-кто из них, не ограничившись этим, вполне возможно, даже составил завещание. Когда они входили в зал, то, встретившись со знакомым, здоровались друг с другом тихо и осторожно, словно повстречались на похоронах, а на других, незнакомых им людей бросали исподтишка взгляды, а если случайно встречались с ними глазами, то сразу их отводили. Страх и напряжение просто витали в воздухе. Наконец, спустя двадцать минут, полных тревожного ожидания, двери открылись, и в зал вошел генерал Мартынов с папкой в руке. Вместе с ним зашли два жандармских офицера, которые закрыли дверь и с самым мрачным видом встали по ее бокам. Тревожная атмосфера сгустилась до предела. Генерал вышел к небольшой трибуне. Положил на нее папку, потом ее открыл. Поднял глаза, оглядел суровым взглядом присутствующих.
– Не буду затягивать наш с вами разговор, хотя бы потому, что он мне весьма неприятен, поэтому просто зачту выдержки из показаний изменников, которые непосредственно касаются присутствующих здесь лиц. Итак, начнем!
Следующий час он читал выдержки с указаниями фамилий, места действия и сути разговора, который тогда велся между заговорщиками и лицами, присутствующими сейчас в зале. В зале стояла гробовая тишина, только изредка с легким шорохом поднималась чья-то рука с платком, чтобы вытереть со лба пот. Закончив читать, Мартынов минуту оглядывал зал, а потом громко спросил:
– Вы ничего не хотите сказать, господа?!
– Это все пустые слова! У вас нет доказательств! – раздался голос полковника гвардии.
– Какие вам еще нужны доказательства?! – громко спросил его Мартынов.
– Что вам непонятно?! Все это только ваши слова! Слова! И не более того!
В зале поднялся легкий шум, но не в поддержку полковника, а наоборот, это было недовольство людей, которые предпочитали не накалять обстановку, но гвардеец, судя по его ухмыляющейся физиономии, похоже, считал себя героем, который сумел поставить на место жандармского генерала. Мартынов только усмехнулся на столь агрессивное выступление гвардейца, после чего четко и громко сказал:
– Да, вы не можете быть привлечены к ответственности по законам Российской империи, но как приспешники заговорщиков все вы уже завтра будете смещены с должностей или отправлены в отставку без права когда-либо продолжать службу в армии или государственных учреждениях. Все вы будете уволены без пенсии и почета! Кроме этого, на всех вас заведены отдельные дела, и теперь ваши фамилии будут храниться в нашей картотеке.
– Это неслыханно! Это произвол! Над нами будет надзор?! Я буду жаловаться государю! – раздались в зале негодующие крики отдельных лиц, но большая часть присутствующих предпочла молчать.
– Как вам будет угодно, господа! – тут Мартынов поднял руку, привлекая внимание. – Теперь последнее, что мне хотелось вам сказать! Его императорское величество великодушно предоставил вам шанс! Второго у вас не будет! Следующий раз, когда вы окажетесь в этом здании по подобному поводу, то выйдете отсюда только под конвоем! Советую хорошо подумать над моими словами, господа!
После этих слов, при полной тишине, не прощаясь, он вышел из зала.
Мрачно-брезгливое выражение не сходило с лица Николая II уже более получаса, пока он читал заключительный отчет. Закончив чтение, он закурил. Папиросы ему хватило на пять хороших затяжек, после чего та оказалась в пепельнице. Взяв новую папиросу, закурил, пару раз затянулся, затем стряхнул пепел и только тогда начал говорить:
– Как же так, Сергей Александрович? Ведь эти люди изменили своей присяге, которую давали государю и России. Их ведь не обходили ни чинами, ни наградами… Личная неприязнь? Не понимаю! И все тут!
Император ткнул погасшей папиросой в пепельницу, резко вскочил и, обойдя стол, стал ходить туда-сюда по кабинету. Так продолжалось несколько минут, пока он вдруг не остановился напротив меня:
– А ваши сны-видения?! Почему они не предупредили вас?!
– Я вам и раньше говорил, ваше императорское величество, не зная конкретных людей, трудно понять их действия.
– Значит, вы что-то такое видели, но понять не смогли. Да-да, помню. Вы мне говорили об этом, – государь отошел к окну, бросил взгляд, потом снова повернулся ко мне. – Как сейчас ваши видения? Посещают?
– Нет, ваше императорское величество.
– Хотелось бы понять: это плохой или хороший знак?
– Для меня хороший знак, ваше императорское величество. Устал я уже от этих кошмаров, – снова соврал я.
– Понимаю. Ох, как хорошо понимаю, потому что вот это сродни вашим кошмарам! – и император показал рукой в сторону папки, лежащей на его столе. – Надо что-то решать, но что?!
– Если вы хотите знать мое личное мнение, то надо придать этому делу широкую огласку. Пусть народ увидит, что закон един для всех, ваше императорское величество! Пусть их судят всех вместе. Заговорщиков и боевиков группы Арона.
– Полагаете, что их всех надо приговорить к смертной казни?
– У меня к убийцам и предателям пощады нет, но вы, ваше императорское величество, последняя инстанция, которая вправе решать: жить им или умереть.
– Да, это так. Мне решать, – император помолчал. – Только вы не представляете себе, Сергей Александрович, как трудно осудить на смерть людей, особенно тех, кого, как мне казалось, я хорошо знал.
Спустя месяц после этого разговора состоялся суд и был оглашен приговор, подобного которому давным-давно не случалось в Российской империи. Двадцать семь человек были признаны судом виновными «в приготовлении, по соглашению между собою, к посягательству на жизнь священной особы государя-императора», за что и приговорены к смертной казни через повешение.
Царь, которого сами царедворцы считали слабым и безвольным монархом, вдруг неожиданно предстал перед ними совсем другим человеком, волевым и жестким. Ни прошения о смягчении приговора с перечнем заслуг перед отечеством, ни слезные просьбы близких и родственников, ни знатность и деньги – все, что раньше действовало, помогая избегать наказания, теперь не дало никакого эффекта.
Если простой народ просто ликовал, окончательно уверовав в справедливость царя-батюшки, то генералитет, царедворцы и аристократия, до этого считавшие себя в неприкосновенности, поняли, что жестокость приговора является для них своеобразным предостережением. В кулуарах поговаривали, что императора о смягчении наказания просили лично кое-кто из великих князей, но и тем наотрез было отказано. Где прежняя мягкость царя? Почему он позволяет управлять собой этому кровавому палачу Богуславскому? Так спрашивали друг у друга вельможи и царедворцы на великосветских визитах и приемах, но никто не знал ответа, хотя при этом многие стали осознавать, что эпоха вседозволенности уходит в прошлое.
Изменение политики царя, в свою очередь, ощутили и союзники России. Русскими послами официально были вручены ноты министрам иностранных дел Франции и Англии, в которых говорилось о грубом вмешательстве во внутренние дела суверенного государства глав дипломатических ведомств этих держав. Удар оказался серьезным и болезненным еще и оттого, что помимо документально подтвержденных показаний самих заговорщиков дали свидетельские показания три сотрудника посольств Англии и Франции, уличая своих руководителей в связи с тайной организацией. Покушение на русского царя сразу вылилось в международный скандал, который получил громадный резонанс во всем мире. Возмущенные политическим терроризмом этих стран журналисты свободных изданий Европы с удовольствием печатали статьи о ходе процесса по делу международного заговора с целью покушения на императора России, нередко приправляя их саркастическими комментариями. В ответ официальные газеты Англии и Франции писали, что Россия, прибегая к массовым казням, скатывается к временам варварства, при этом они старательно игнорировали связь иностранных дипломатов с заговором против российского императора. Их недомолвки исправили российские газеты, которые, получив негласное разрешение властей, расписали в таких мрачных красках злодейства английских и французских дипломатов, что народ, читая, только диву давался, почему тех только выслали, а не собираются вешать вместе с остальными цареубийцами. После ряда подобных статей в Министерство иностранных дел России стали поступать протесты от аналогичных ведомств союзников, в которых выражалось недовольство недружественному поведению русской прессы. Ответ не замедлил. Правда, совсем не тот, на который рассчитывали дипломаты этих стран.
Глава 6
Преподаватель мужской гимназии Василий Николаевич Распашин вышел на улицу, но, не пройдя и сотни метров, увидел на углу возбужденную толпу. Будучи преподавателем с двадцатилетним стажем, он умел хорошо различать оттенки человеческих голосов, поэтому легко уловил преобладание недоумения и возмущения в возбужденных криках людей.
– Господа! Господа! Как это понимать?! Это все евреи в правительстве мутят! Да предательство это, и говорить тут нечего! А царь?! Ведь это он подписал! Так это что: войне конец?!
«Что еще такое свалилось на наши бедные головы?» – с этой мыслью преподаватель латинского языка подошел к толпе и поинтересовался у полного мужчины в пенсне, что происходит.
– Предательство! Вот что происходит! Это я вам прямо скажу, без обиняков! – его голос прямо подрагивал от еле сдерживаемого возбуждения. – Купили нас германцы!
– Извините, но я не в курсе происходящего и хотел бы знать…
– Манифест! Заключен мир между Россией и Германией! Сначала государь отказался от польской короны, потом вышли указы об изменениях наших границ, а теперь еще и это! Зачем? Я хочу знать!
– Если я вас правильно понял: наш государь заключил мир с Германией. Да?
– Да! Вы правильно его поняли! – вмешался в их разговор молодой мужчина, с внешностью банковского клерка. Коротко подстриженные усы, светло-коричневое легкое пальто, трость, брезгливая ухмылка. – Зато мне непонятен тайный смысл этого мира! Воевать надо до победы! Иначе, какой в этом смысл?!
Толстяк, резко понизив голос, ответил ему:
– А про немецкое окружение царя во дворце забыли? Их работа – поверьте мне!
– Да бросьте вы! Тут надо смотреть, кому это выгодно!
– Да таким, как ты, болтунам, это выгодно! – в их спор неожиданно вмешался подошедший к ним человек в офицерской шинели, но без погон. – На фронте не бывали, а смысл ищете!
Василий Николаевич, увидев, что страсти накаляются, при этом будучи несмелым и богобоязненным человеком, больше не слушая никого, обойдя возбужденную толпу, направился знакомой дорогой в гимназию. Мир так мир! Какая разница! Сейчас его больше заботил вчерашний приступ внезапно обострившейся язвы и визит будущего жениха – аптекаря, который должен был прийти сегодня, к семи часам вечера, чтобы посвататься к его старшей дочери, но при этом Распашин не преминул задержаться на несколько минут, чтобы пробежать глазами текст манифеста, увидев его на афишной тумбе.
«Божьей милостью Мы, Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский… Объявляем всем верным нашим подданным, что Нами заключен мир с Германской империей. В это тяжелое время жизни России Мы почли долгом совести… Трудности на фронте и тылу вынуждают Нас… Дорожа кровью и достоянием наших поданных…
На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано: НИКОЛАЙ».
«Может, теперь с хлебным подвозом все наладится. И с керосином. А то ведь эти очереди уже до самых печенок достали» – подумал Распашин.
Народ читал строчки царского манифеста с каким-то невнятным смущением в душе. Главный враг, германец, в один момент перестал быть таковым! Как так? Вон еще и плакат на стене висит, на котором русский солдат нанизывает на штык германца, австрияка и турка. С другой стороны, мир с Германией означал конец войны, а ведь именно с ней у людей было связано все самое плохое – смерть родных и близких, нехватка продовольствия и топлива, резкое вздорожание цен. Да и самих целей войны народ толком не знал. Говорили о Византии, о восстановлении третьего Рима, о каких-то проливах, о славянах, которых надлежало спасать, а для всего этого надо было сначала победить кайзера, но какая была связь между этими непонятными объяснениями и необходимостью умирать простому русскому человеку в сыром окопе, мало кто мог себе уяснить. Только одно было понятно всем – так приказал царь. Царь повелел воевать – солдат воевал, повелел заключить мир с германцами – так тому и быть. У людей сейчас было одно мерило – прежняя сытая и тихая довоенная жизнь, поэтому заключение мира с германцем стало для большинства людей шагом к прежней жизни. С не меньшей радостью восприняли манифест бывшие рабочие и крестьяне, одетые в серые шинели.
Правда, так восприняли документ далеко не все. Часть офицерства, генералитет, союзы ветеранов, чиновники и подрядчики, наживающиеся на военных заказах, посчитали это предательством, причем не столько по отношению к союзникам, сколько по отношению к ним. Война до победы! Именно с этими лозунгами выступила на улицы городов оппозиция. Робкие попытки революционеров, сумевших уйти от разгрома, подтолкнуть народ к выступлениям ни к чему не привели. Крестьяне, и раньше предпочитавшие жить по заветам дедов и отцов, были мало подвержены тлетворному влиянию агитаторов. Основами их мировоззрения была земля, вера в Бога и царя. Рабочие были больше подвержены влиянию революционной агитации, но стоило выйти фабричным законам, как большая их часть сразу перестала поддерживать революционные партии. В немалой степени этому помогло принятие новых жестких законов, запрещающих революционную деятельность.
Последнюю точку поставила казнь заговорщиков, а затем прогремевшие на всю страну ряд процессов по делам крупных чиновников, заводчиков и генералов, которые показали всем восстановленную царем справедливость. Одним из таких случаев, получивших широкую известность, стал недавний арест крупного сибирского золотопромышленника.
В Томске, в одном из ресторанов, находясь под солидным градусом, промышленник начал поносить фабричные законы, называя их царской блажью и другими непозволительными словами, которые порочили имя императора. Так было записано в протоколе жандармского следователя со слов свидетелей, после того как полицейские скрутили промышленника на глазах притихшего зала, затем под конвоем привезли в жандармское управление. Золотопромышленнику крупно не повезло, так как в зале этого ресторана жандармский ротмистр праздновал день рождения своей дочери. Год тому назад обладателю тугого кошелька никто бы и не подумал предъявить подобные обвинения, зная, что связи и деньги надежно прикрывают его от закона, а ротмистра, посмевшего раскрыть рот, сослали бы в какой-нибудь глухой угол для несения дальнейшей службы. Вот только не учел господин миллионер перемен и в итоге оказался в следственной камере, где провел четыре месяца. Так как он шел по политической статье, где его вина была подтверждена десятком свидетельских показаний, то быть бы золотопромышленнику на каторге, несмотря на его миллионы, если бы за него не вступилось общество сибирских купцов. Только благодаря его усилиям, сумевшим доказать, что промышленник является немаловажной фигурой в освоении природных богатств Сибири, его выпустили, ограничившись громадным штрафом в пользу государства. Этот случай стал не столько очередным предупреждением для людей с мошной, сколько своеобразным толчком для быстрого внедрения социальных льгот рабочих.
Новообразования добрались и до крестьян. Уже с месяц в деревнях и селах работали землеустроительные комиссии, продолжившие столыпинские преобразования в сельском хозяйстве. Крестьяне получали наделы – одни в своих родных местах, другие, получив льготы и подъемные деньги, переселялись в Сибирь и на Дальний Восток.
Народ, видя, что жизнь меняется в лучшую сторону, остался стоять в стороне, когда на улицы вышли офицеры-фронтовики, члены земских союзов и ветеранских организаций. Плакаты, колыхавшиеся над толпой, были практически все одного содержания. «Война до победного конца», «Мир с германцем – предательство родины». Городовые, расставленные по маршруту движения демонстрантов, а также конные разъезды на перекрестках, сумели отрезвить наиболее горячие головы, поэтому в столице особых инцидентов не произошло, зато в ряде других городах, в особенности в Москве, полицейские силы не сумели справиться с начавшимися беспорядками. Были срочно введены войска, и только стоило солдатам услышать крики «Война до победного конца!», как на их лицах проявилось горячее желание: вбить прикладом обратно в рот митингующим их лозунги. Демонстранты не сразу оценили уровень исходящей угрозы, и, когда солдатам был отдан приказ очистить улицы, те приложили к его выполнению настолько большое усердие, что люди стали разбегаться с криками: «Полиция! Убивают!»
За границей намного более бурно и жестоко отреагировали на мир России с Германией. Газеты всего мира запестрели сенсационными сообщениями, предоставляя людям либо изумляться, либо страшиться последствий столь невероятного поворота событий. Пресса Англии и Франции набросилась подобно стае бешеных собак на демарш русского царя, но предшествующий ему международный скандал, связавший покушение на императора с работниками посольств этих стран, в какой-то мере сгладил волну возмущения.
Утром следующего дня после появления манифеста министру иностранных дел послами союзников были вручены дипломатические ноты вместе с вопросом: почему Россия, разорвав договор в одностороннем порядке, пошла на столь недружественный шаг по отношению к своим союзникам? К их немалому удивлению, официальный ответ они получили сразу, причем в таком объеме, что иностранным дипломатам оставалось только гадать, что за документы могут находиться в толстенных папках весьма внушительного вида. Засев за чтение, чиновники посольств неожиданно поняли, что полученные ими документы имеют не столько оправдательный, сколько обвинительный характер. Согласно этим записям получалось, что Российская империя, не получая достойной поддержки союзников, полтора года одна несла бремя войны на своих плечах, что окончательно подорвало ее военную мощь, привело к разрухе и спаду в экономике и сельском хозяйстве. Неурожайный год, а также массовое дезертирство солдат, нехватка оружия и устаревшее заводское оборудование на военных заводах только усугубили это положение. Несмотря на то, что именно невыполнение союзниками своих обязательств в полном объеме привело к весьма печальному положению страны, а значит, фактически вынудило Российскую империю пойти на мир с Германией, та при этом от своих обязательств в отношении военных действий против Австро-Венгрии и Турции не отказывается.
Австрияки и турки, в свою очередь, возмутились вероломным шагом германского императора, но сделать ничего не могли, как и правительства Англии и Франции, которые оказались в схожем положении. Единственным практическим действием стало официальное заявление финансовых кругов Франции: русское золото, лежащее во французских банках, там и останется, в качестве компенсации за предательство. Английские банкиры, вторя им, стали угрожать миллионными долгами за поставленное оружие, при этом суля обобрать Российскую империю до нитки.
Хуже всех перенесли этот удар французские и английские генералы, которых просто поставили перед фактом выхода России из войны. Прекрасно понимая, что теперь им придется воевать самим и за колючей проволокой уже не удастся отсидеться, они со страхом ждали прибытия новых германских дивизий, которые будут должны перебросить с Восточного фронта. Но как, когда и где? Ответа на эти вопросы у них не было, к тому же действительность оказалась намного хуже, чем они ожидали. Оказалось, что немецкие генералы еще за полторы недели до заключения сепаратного мира начали отводить свои дивизии, сначала с австрийского, а затем с русского фронта, на переформирование. В тыл ушло, в общей сложности, около тридцати дивизий, а вместо них жидкой цепочкой вдоль линии русского фронта растянулись запасные батальоны. Это был большой риск, но он стоил мощного и внезапного удара, способного не только переломить ситуацию на французском фронте, но и стать первым шагом к победе в этой войне.
Весть о выходе России из войны испугала не только генералов, но и солдат, вызвав у тех уныние и страх. Вопрос: почему мы должны воевать, если русские вышли из войны? – сразу появился в солдатских головах и не способствовал поднятию духа. Положение еще больше осложнялось из-за недавних солдатских выступлений во французских и английских частях против плохой пищи и санитарных условий. Последнюю точку поставила французские разведка, которая не заметила прибытия новых немецких дивизий, а генеральный французский штаб, основываясь на ее данных, не сумел вовремя подтянуть резервы.
Немецкие пушки загрохотали в пять часов утра. После шести часов непрерывного обстрела артиллерия замолчала, и в брешь развороченной снарядами обороны нескончаемым потоком хлынули германские солдаты. Неожиданность и мощь удара сыграли свою роль – в первые несколько часов были захвачены две линии окопов и тыловые коммуникации, разорвав связь между французскими частями. Закрепляя успех, в прорыв было брошено три уланских полка. Внезапное появление германской конницы в тылу вызвало волну паники у части солдат, которые, бросая оружие и амуницию, кинулись бежать. О контратаке, которая должна была закрыть брешь в обороне, можно было забыть, а на утро немцы, усиленные двумя новыми дивизиями, снова пошли в атаку, расширяя линию прорыва, и во второй половине дня французское командование, опасаясь окружения, отдало приказ частям отходить. В этот самый момент германский штаб бросил в бой еще четыре уланских полка, которые ударили в спину торопливо отступающим полкам и дивизиям французов, вызвав новый приступ паники у солдат.
Следующие два дня германские дивизии, пополняемые все новыми свежими силами, продолжали идти вперед, рвя в клочья французскую оборону. Потеря связи между войсками и нескоординированные действия не дали французским генералам объединить усилия, чтобы хоть как-то противостоять стремительно наступающему противнику. Судорожные попытки закрепиться в обороне временами срывали сами французские солдаты, которые, не понимая, что происходит и не верящие своим офицерам, начинали отступать, только завидев приближающегося врага. Германское командование, видя смятение в рядах противника, кинуло на деморализованные части еще несколько кавалерийских полков. Хаос, паника, разрыв коммуникаций, противоречивые приказы командования – все это заставляло войска союзников откатываться назад снова и снова. Ярким примером стало беспорядочное отступление нескольких полков французской пехоты под натиском германской кавалерии, когда они с ходу наткнулись на две свежие дивизии из резерва, идущих на помощь, что вызвало неразбериху и хаос и в конце заставило обратиться в бегство. Беспорядочность отхода противника дала возможность германским частям беспрепятственно захватывать все стратегические пункты обороны противника, включая мосты и железнодорожные пути, а также запасы продовольствия, фуража и склады с боеприпасами.
На пятые сутки противник остановился, и французские генералы решили, что растянутые коммуникации и оторванность от тыла оборвали их стремительный рейд, но при этом опять просчитались. Немцы только сделали вид, что остановились и закрепляются на захваченных рубежах, а сами воспользовались тем, что связь между союзниками благодаря стремительному наступлению была полностью оборвана, неожиданно ударили во фланг позиций англичан. Удар оказался ошеломляющим. Зажатые с двух сторон британцы, стоило им только это понять, в панике, бросая оружие, побежали. Уже знавшие о разгроме и отступлении союзников, упавшие духом англичане морально были готовы к поражению, что и привело их к бегству сразу после первого удара германцев.
Двойной разгром армий союзников в течение недели подорвал уже не только веру солдат в победу, но и их генералов. Неожиданное отступление англичан сорвало и без того слабые попытки французов контратаковать противника. Союзные генералы и не подозревали, что эти удары, обрушившие англо-французский фронт, являются началом германского генерального плана по захвату и оккупации Франции под кодовым названием «Парижская прогулка».
В эти сумбурные дни я неожиданно получил письмо – приглашение на день ангела Елизаветы Михайловны Антошиной. В конверт была вложена плотная картонная рамка типографского исполнения, изукрашенная сердечками и маленькими ангелочками, а в нее был вставлен текст, написанной рукой самой именинницы. Прочитав приглашение, я тяжело вздохнул. Мне очень не хотелось провести день в окружении любвеобильных мам и их дочек, а с другой стороны нельзя было нарушить обещание. Вместе с приглашением передо мной встала новая проблема. Что дарят девушкам – девочкам в день их рождения?
«Так что ей подарить? Хм! Если не знаешь, попроси совета у знающего человека. Только у кого? – мысленно перебрав всех своих немногочисленных знакомых, понял, что только императрица, мать четырех дочерей, может мне в этом помочь. – Вот только она не тот человек, к которому можно так запросто обратиться с подобным вопросом. Впрочем, можно позвонить Светлане. Кому как не ей знать заветные мысли сестренки».
До дня рождения оставалась неделя, а так как поиски подарка могли затянуться, я начал действовать прямо сейчас, но к телефону подошла горничная, которая сказала, что Светланы Михайловны нет дома и обещала она быть только к вечеру.
Светлана Антошина мне нравилась. Чувства, которые я к ней испытывал, нельзя было назвать любовью – скорее, большим увлечением. Мне было интересно ее слушать, разговаривать и спорить с ней. В иные моменты, когда она в азарте начинала спорить, я смотрел в ее горящие от возбуждения глаза и думал, что страстности этой девушке, похоже, не занимать. При всем этом она была настоящей красавицей.
«Да, она интересный человек, и… великолепна как женщина. А что дальше? – обычно на этом мои мысли обрывались. – К тому же у нее есть жених».
Хотя сам-то я знал, что не это было препятствием, а ее довольно прохладное отношение ко мне. Ей, судя по всему, был интересен образ сильного и храброго человека, но не более того, да и нетрудно было видеть, что мой прагматизм ей чужд. Ей были нужны романтические встречи, театральные премьеры, поэтические вечера и жаркие споры о вечных ценностях. Мы были разными людьми, и винить тут было некого.
Не успел положить трубку, как раздался телефонный звонок. Звонили из канцелярии его величества. Разговор у нас пошел о нововведении, которое мне хотелось внедрить в систему государственных заказов. Я предложил создать комиссию, которая будет вырабатывать требования и условия на необходимые государству заказы, а затем доводить до производителя через официальный печатный орган. Тот из соискателей, кто представит наиболее выгодные условия, получает государственный заказ. При этом оформление контрактов должно тщательно проверяться и только затем регистрироваться. Император заинтересовался моей идеей. Какое-то время мы еще говорили, потом государь посмотрел на часы и сказал:
– Извините, Сергей Александрович, но мне надо идти. Пришло время выполнять отцовские обязанности. Дочери хотят продемонстрировать мне какие-то необыкновенные наряды.
– Разрешите откланяться… – только я это сказал, как вспомнил о подарке. – Извините меня, ваше императорское величество, но можно вам задать один вопрос?
Император кинул на меня любопытный взгляд.
– Слушаю вас.
– Что может понравиться девочке в пятнадцать лет в качестве подарка?
– Она из состоятельной семьи? – поинтересовался государь.
– Лиза Антошина. Братья Антошины, имеют несколько магазинов в Петербурге и Москве, торгуют антиквариатом.
– По-моему, я слышал о них. А ваша головная боль, – он усмехнулся и нажал кнопку звонка, – лечится весьма просто.
Когда на пороге вырос дежурный офицер, император сказал:
– Телефонируйте в ювелирный магазин Фаберже. Скажите, что к ним сейчас приедет господин Богуславский. У него есть заказ.
Когда адъютант вышел, император сказал:
– Езжайте, Сергей Александрович, вас туда прямо сейчас отвезут.
– Не знаю, как вас благодарить, ваше императорское величество.
Экипаж уже ждал меня на выезде. Не успел я сесть в коляску, как кучер хлопнул кнутом, и лошади рванулись с места, а спустя какое-то время мы остановились у большого ювелирного магазина Карла Фаберже. Зайдя в магазин, я только успел представиться, как меня сразу препроводили в кабинет известного ювелира. После короткого знакомства мастер сказал, что у него в мастерской есть два изготовленных яйца, которые он будет рад мне предложить.
– Они были изготовлены для высокопоставленных лиц, но по определенным обстоятельствам их не смогли забрать. Скажу сразу, что они не столь затейливы и изящны, как те, что делаются под заказ нашего государя, но при этом, осмелюсь вас заверить, имеют свою особую красоту. Разрешите вам их показать, Сергей Александрович?
Когда их принесли, я, не раздумывая, выбрал яйцо в нежно-голубых тонах, оплетенное серебряными ажурными нитями.
– Теперь мне хотелось бы услышать ваши пожелания по поводу сюрприза, спрятанного внутри яйца.
– Вы сможете сделать и поместить внутрь серебряную фигурку девочки – ангелочка?
– Удачное решение вопроса, Сергей Александрович. Как мне стало понятно из ваших слов, вам нужен подарок к воскресенью?
Я кивнул головой.
– Сделаем. Прошу вас прийти за заказом в пятницу. Часам… м-м-м, к шести-семи вечера.
– Карл Густавович, озвучьте, пожалуйста, цену. Хотя бы приблизительно.
– Извините, милейший Сергей Александрович, не могу, – он бросил на меня хитрый взгляд и добродушно усмехнулся. – Никак не могу, так как это подарок вам от государя-императора.
Мне ничего не оставалось делать, как только откланяться. Ювелир лично проводил меня до входной двери.
Приехав в назначенное время забирать подарок, я не смог удержаться от похвал мастеру, когда, открыв яйцо, увидел маленькую точеную фигурку ангела, которая, казалось, излучала свой особый, теплый свет. Некоторое время он с довольной улыбкой выслушивал мое искреннее восхищение работой, а затем сказал:
– Помните, вы тогда спрашивали у меня про цену? Так вот, что я вам скажу, милейший Сергей Александрович: ваша искренняя благодарность, ваше восхищение намного превышает цену этой изящной безделушки.
Яйцо было уложено в небольшой ящичек из красного дерева, крышка которого была инкрустирована плоской копией ангелочка, тоже выполненного из серебра. С большой осторожностью я поместил его во внутренний карман. Полдела было сделано, теперь осталось как-то пережить дамский праздник в компании полудюжины матрон и их дочерей.
«Вот именно пережить. Господи, сделай так, чтобы мой поход в гости сорвался».
В этот момент я не знал, что мое пожелание окажется пророческим, как не знал, что почти в это самое время на квартире капитан-лейтенанта Штапеля собрались офицеры. Восемь человек. Трое из них сидели на тахте, а остальные разместились на стульях и табуретках, собранных по всей квартире. Шестеро были одеты в морскую офицерскую форму, другие – в гражданской одежде, но, несмотря на пиджаки, жилеты и стоячие воротнички под ними легко угадывалась военная выправка офицера. Лица у всех серьезны, в глазах – волнение и отрешенность.
«Как у истинно русских людей, которые отринули все мирское, готовясь пойти на славный подвиг ради отчизны. Это хорошо. Это правильно. Страха в них нет и не должно быть», – так думал, глядя на них, капитан первого ранга Валентин Владимирович Сикорский, являвшийся одним из основателей тайного офицерского движения «Честь и родина». После потери двух сыновей на войне, а затем внезапной смерти жены от сердечного приступа, его желание видеть Германию поверженной стало навязчивой идеей… и вдруг неожиданно выходит царский манифест.
«Нет. Такой царь нам не нужен», – решил он и стал искать единомышленников. Найти себе подобных труда не составило, и тайное общество за несколько месяцев пополнилось семью десятками приверженцев войны до победного конца, и это при самом жестком отборе. Организованный штаб, проработав несколько вариантов, принял предельно жесткий план, в основе которого лежал захват царя и его семейства в качестве заложников. Много было споров, что делать дальше с ниспровергнутым монархом, когда на трон взойдет новый правитель, поэтому в зависимости от переговоров с Романовым было разработано несколько вариантов развития ситуации. Кандидатура нового правителя также многократно обсуждалась между членами тайного общества, после чего большинством голосов решили, что надо короновать царевича Алексея, что и было решено, но только пять человек, составлявшие штаб общества, знали, кто станет настоящим наследником престола. Сегодня был последний сбор командиров отрядов перед началом военного переворота. Правда, сам Сикорский считал свержение царя восстановлением исторической справедливости.
– Господа офицеры, вы собраны для следующего сообщения: план нашим штабом утвержден окончательно. Мы выступим в это воскресение. В восемь часов утра. Значит, на подготовку у нас осталось два дня. Вчера вечером было получено очередное подтверждение, что в расписании семьи Романовых нет никаких изменений. У кого-то есть вопросы или возражения?
Глаза морского офицера пробежали по лицам присутствующих. Взгляды, в которых нет и тени сомнения. Уверенные лица.
– Хорошо! Александр Казимирович!
Со своего места вскочил и вытянулся коренастый, плотно сбитый мужчина в сером костюме.
– Вы вместе с капитан-лейтенантом Степанчиковым и лейтенантом Фоминым поведете отряд матросов к арсеналу, затем к дворцу. Идти в строю. Не допускать никаких вольностей. В чем состоит ваша задача, вы уже знаете. Вопросы есть?
– Задача ясна, господин капитан первого ранга! Захватить оружие, ворваться во дворец и арестовать семейство Романовых, а потом держаться изо всех сил до подхода подкрепления. Теперь хотелось бы знать: что за подкрепление и когда оно подойдет?
– Сразу после захвата дворца к вам на помощь подойдет ударный офицерский отряд. В количестве шестидесяти двух человек. Это все, что на данный момент я могу вам твердо пообещать. Но не это главное! Вы должны сами понять и убедить других, что ваша сила не в количестве бойцов, а в заложниках!
– Вы правы! Разрешите сесть?!
– Садитесь! Василий Степанович! – когда вскочил и вытянулся поручик-пехотинец, моряк продолжил: – Ваш полк в нашем плане самое слабое место. Насколько мне известно: среди офицеров Екатерининского полка у нас нет приверженцев. Или что-то изменилось за эту неделю?
– Никак нет, господин капитан первого ранга! Все мои попытки оказались бесполезны. Эти господа, в отличие от меня, всю войну грели свои задницы в тылу, и понятие, что такое офицерская честь, имеют только понаслышке! Поэтому сейчас могу сказать только одно: жизни своей не пожалею, но постараюсь сделать все, чтобы оружие оказалось в наших руках!
– Предлагаю направить с вами, поручик, группу из нескольких офицеров, которые помогут вам нейтрализовать сопротивление часовых и караула при оружейной полка.
– При всем уважении к вам, господин капитан первого ранга, мне кажется, что это будет неправильно. На меня и так косятся, а если я еще приведу группу незнакомых офицеров на территорию полка, то могут легко заподозрить неладное. Думаю, двух, в крайнем случае, трех офицеров будет достаточно. Скажу: сослуживцы. Прибыли только что с фронта, заехали навестить.
– Гм. Пусть будет так. Поручик Ржевский. Штабс-капитан Долинин. Вы пойдете с поручиком. Не церемоньтесь! Нужно – применяйте оружие! И еще. Группа из восьми офицеров будет находиться поблизости от ворот полка. Дайте сигнал, и они придут к вам на помощь. Капитан Швырин, вы назначаетесь командиром этой группы! Господа! Вы должны понимать, что нам жизненно необходимо оружие. В особенности пулеметы. Вам все понятно?!
– Так точно!
– Садитесь, господа! Как вы знаете: после захвата царского дворца и оружия в Екатерининском полку вы все становитесь командирами отдельных отрядов. Планы действий вами уже получены, поэтому повторяться не вижу смысла. Добавлю только одно: вольницы не допускать. Пресекать все попытки мародерства и бандитизма путем расстрела на месте! Это всем понятно?!
– Так точно! – раздался разноголосый хор голосов.
– Вопросы есть?!
– Есть, господин капитан первого ранга! С Романовым все ясно. Или подпишет отречение, или… Но до сих пор непонятно, что будет с остальной его семьей?
– Пока Россия не утвердится в новой власти, они будут в заложниках. Еще вопросы, господа?! – он обвел глазами заговорщиков. – Нет?! Тогда на этом все! С Богом, господа!
Капитан первого ранга соврал. Приговор отцу и сыну Романовым был фактически подписан и, как только новый император даст согласие взойти на трон, будет сразу исполнен.
«Чтобы не дать погибнуть империи, надо идти на жертвы, пусть даже это будет мальчик. Сначала я принес в жертву своих сыновей, теперь очередь за Романовым».
Еще он знал, что не только эти слова были ложью. Матросы и офицеры, которые должны были захватить оружие в Екатерининском полку, были своего рода приманкой. Они должны были отвлечь внимание городских и военных властей от мятежников, которые захватят дворец и возьмут царскую семью в заложники. Все это внесет смуту и разлад, а главное, даст время для переговоров с будущим императором России.
«Да какие, к черту, переговоры! – и капитан первого ранга вернулся мыслями к разговору, который состоялся у него с преемником Николая II две недели тому назад. – Все уже решено! Даже если и так! Пусть снова обман, пусть заговор, пусть новый царь! Все это было в российской истории не один раз! Главное не в этом, а в спасении России! Именно новая, обновленная Россия поставит германцев на колени! Благо целой страны ничто перед гнусным преступлением одного человека!»
Командир крейсера тяжело вздохнул. Уж он-то знал, что пафосными словами собственную совесть не обманешь. К тому же все чаще он стал приходить к мысли, которую старался сразу отогнать, а вдруг его на это страшное преступление толкает не любовь к России, а простая человеческая месть. За погибших в море сыновей, за жену, которая в одночасье умерла от сердечного приступа, узнав о смерти второго сына. В такие минуты он начинал думать о пистолете, поднесенном к виску.
Когда позволяло время, я старался передвигаться по городу пешком, поэтому, отправляясь на день рождения, вышел на полтора часа раньше, рассчитывая, что к одиннадцати часам буду у дома Антошиных. Закрыв дверь, я начал спускаться вниз по лестнице, когда раздался телефонный звонок. Телефон звонил, не переставая, около трех минут, пока на другом конце провода не поняли, что хозяина квартиры нет дома. Пока я шел неспешным, прогулочным шагом по городским улицам, заговор начал разворачиваться в полную силу. Вооруженный отряд из двухсот матросов и восьми морских офицеров скорым маршем выступил по направлению к дворцу. В их задачу входил только захват дворца и арест царя с семейством. Члены ударного офицерского отряда, которые должны были закрепить успех, напряженно ждали сигнала, чтобы выступить. Второй отряд мятежников почти в то же время начал движение в сторону Екатерининского полка, который находился в трех кварталах от особняка Антошиных.
Идя прогулочным шагом, я пытался придумать благовидный предлог, который бы позволил мне, вручив подарок, сразу удалиться. Уйдя в свои мысли, я шел по улицам среди гуляющих людей, окруженный привычным городским шумом. Звенели трамваи, стучали копыта лошадей, рычали моторы автомобилей. На перекрестках несли службу городовые, голосили мальчишки-газетчики, им вторили разносчики с лотками.
Без десяти одиннадцать свернув за угол, я вышел на улицу, на которой был расположен особняк Антошиных. Медленно идя, шутливо посетовал на свою убогую фантазию, которая так и не смогла мне подсказать достойной причины сбежать с празднества. Не успел я подойти к распахнутым воротам, у которых стоял дворник-сторож Кузьмич, как подъехала коляска. Из нее вышла пышная женщина, лет сорока, сопровождаемая дочерью – подростком, которая несла красивую подарочную коробку, перевязанную ярко-желтой лентой. Вежливо поклонившись, я пропустил их вперед. Дама кивнула мне в ответ, и я думал, что она сейчас пройдет, но та вдруг остановилась и неожиданно спросила:
– Извините меня, ради бога, но вы ничего не слышали?
– Что именно? – удивленно спросил я ее.
Только теперь я заметил неестественную бледность и страх в ее глазах.
– Мы слышали стрельбу в городе. И крики.
– Где именно?
– Да тут недалеко. Где-то за два квартала отсюда. Бух! Бух! И так подряд несколько раз. Еще толпа что-то кричала, но я не разобрала. Вы не знаете, что это может быть?
– Нет. А вы их видели?
– Мы по соседней улице ехали, поэтому только слышали крики и выстрелы. Я так волнуюсь.
– Не переживайте. Все будет хорошо.
– Это вам мужчинам хорошо, – дама уже сменила тревогу в голосе на кокетство. – Вам к войне не привыкать, а у нас с Варенькой сердечки так и заекали, стоило нам услышать эту пальбу!
– Не волнуйтесь. Все будет хорошо, – снова повторил я и задумался о том, что это может быть. Заговор генералов и покушение на государя были еще свежи в памяти, поэтому сообщение я воспринял вполне серьезно. На вопрос, что делать, ответил сам себе почти сразу: поздравить именинницу, отдать подарок, затем позвонить из кабинета хозяина дома. Тут входная дверь открылась, и на пороге показалась горничная.
– Идемте, а то нас уже, похоже, хозяева заждались, – и я сделал приглашающий жест рукой в сторону дома.
– И то верно, у нас еще будет время поговорить, – тонко намекнула мне дама на продолжение флирта, после чего, взяв дочь за руку, пошла к входной двери.
Кузьмич, вытянувшись перед ней чуть ли не по-военному, только укоризненно посмотрел вслед прошедшей мимо него женщине.
Я усмехнулся:
– Держи, – и протянул ему рубль.
– Благодарствую, Сергей Александрович! Сейчас Тамара Михайловна с дочерьми приедут, и все! Сядете за стол. Проходите, Сергей Александрович.
– Кузьмич, ты ничего такого не слышал? – не удержался я от вопроса. – Или не видел чего странного?
– Да вроде ничего… Хотя, коляска пронеслась с барыней Хотяевой. Да так быстро, что я удивился. Они всегда так важно едут, а тут прямо галопом…
– Откуда она ехала? – перебил я его.
– Да оттуда, – и он показал рукой в сторону, где, по словам дамы, стреляли. – Ох, ты ж, господи! Так не случилось ли чего?!
Я остановился, не зная, что делать: звонить или пойти самому посмотреть, что там происходит, как вдруг увидел бежавшего сломя голову по улице городового. Одной рукой он придерживал фуражку, а другой – шашку. На топот его сапог обернулся и Кузьмич. Увидев полицейского, он стал быстро креститься и негромко бормотать:
– Отведи напасть от нас грешных, матушка-заступница, царица небесная. Не дай пропасть…
Я заступил дорогу бегущему полицейскому. Он остановился. Бледный, губы прыгают, а в глазах – страх.
– Не подходи! Стрелять буду! – крикнул он мне дрожащим голосом, но при этом даже не сделал попытки достать оружие.
В эту секунду из-за моего плеча раздался голос Кузьмича:
– Степан, ты чего?! Белены объелся?! Это же барин, Сергей Александрович!
Увидев сторожа, он как-то сразу обмяк, потом снова посмотрел на меня уже более осмысленно.
– Что видел, говори!
– Так это… Они там толпой шли. А мы что…
– Они – кто? Толком говори!
Не знаю, что он увидел на моем лице, но подтянулся, словно при виде начальства, и стал рассказывать:
– Так точно, ваше благородие! Мы с квартальным надзирателем стояли, разговаривали, а вдруг шум раздался. Вроде как толпа народа идет. Мы за угол, а там матросы. Николай Власьевич им навстречу и с вопросом: кто такие? А его в кулаки. С ног сбили. Я револьвер выхватил, а мне говорят: шумни только и мы тебя пристрелим, а сами в меня целят. Потом револьвер забрали и говорят: беги, пока цел.
– Эх ты, заячья душа! Сразу в бега! – не удержавшись, съязвил Кузьмич. – И Власьича бросил. Э-эх, ты!
Городовой повесил голову. Только теперь я увидел, что это совсем молодой парень.
– Куда они шли?
– Не знаю, ваше благородие.
– Остолоп, мать твою! – уже не сдержался я.
Дело, судя по всему, было серьезное и счет, возможно, шел уже на минуты. Надо было что-то решать.
«Но что происходит? Мятеж? Так почему Мартынов…»
– Там это… – еле слышно пробормотал городовой. – Светлану Михайловну…
– Говори! Что с ней?!
– Ее шайка Фомки Нехвестова схватила. У доходного дома Маркотиной. Я по другой стороне улицы бежал. Краем глаза видел.
– Видел и не вмешался?!
– Так это… Их много, а я без револьвера, а шашка…
– Покажешь! Живо!
– Слушаюсь, ваше благородие!
Городовой развернулся и припустил что было сил. Я помчался за ним. Улицы, по которым мы бежали, были пустыми, видно, слухи уже разнеслись в этой части города и народ попрятался по домам подальше от беды. Я расслышал вдалеке выстрелы, но в этот самый момент городовой остановился.
– Вон туда. Там, – и полицейский показал рукой в глубь двора.
– Исчезни!
Скользнув во двор дома, я сразу увидел притулившийся к забору флигель, а у его двери крутившегося парнишку. Видно, оставленный за сторожа, тот, вместо того чтобы охранять, приоткрыв дверь, сейчас прислушивался к тому, что делается внутри дома. Он настолько был увлечен своим занятием, что почувствовал чужое присутствие за своей спиной уже в момент своей смерти. Хрустнули перебитые шейные позвонки, и тело стало мягко заваливаться на бок. Оттолкнул его в сторону и, широко распахнув дверь, быстро вошел внутрь. Двое насильников, зажав девушке рот, сдерживали бьющееся в судорожных движениях тело, распростертое на деревянном топчане. Платье было задрано по пояс, открыв молочно-белые ноги. Третий бандит со спущенными штанами в этот самый миг пытался взгромоздиться на девушку.
– Светлана Михайловна, это я, Богуславский! Закройте глаза и расслабьтесь, а вы, господа, получите удовольствие!
Первым умер насильник со спущенными штанами, только успевший соскочить с топчана. Нанеся добивающий удар ногой по оседающей фигуре, я с разворота левым кулаком раздробил висок второго бандита, отправив его грязную душу в ад. Третий, даже не помышляя о сопротивлении, попытался проскочить мимо меня к двери, но будучи схваченным за ворот, отлетел к стене. Шагнув к нему, я нанес сокрушающий удар в грудь – и конвульсивно изгибающееся тело мешком рухнуло у моих ног. Быстро развернулся к Антошиной.
Девушка, как только ее отпустили грубые руки, сжавшись в комок, прижалась к стене. Ее бил озноб. Подойдя к топчану, я сказал:
– С вашего разрешения, Светлана Михайловна, возьму вас на руки, – и тут увидел, как она открыла глаза и заплакала. – Успокойтесь. Все закончилось.
Вынеся ее на улицу, осторожно поставил на ноги. Она, словно не веря в то, что происходит вокруг нее, оглядела пустую улицу, потом посмотрела на меня. В ее больших, мокрых от слез глазах гнездился дикий страх.
– Я ничего… не могла… сделать. Я кричала… Они тащили меня. Они… – она словно с силой проталкивала слова сквозь перехваченное страхом горло.
– Да успокойтесь вы, ради бога! Все страшное уже позади!
– Нет! Вы не понимаете! Их липкие пальцы… Они хватали меня везде… Это было так страшно! Я… – Она была уже готова взорваться плачем, забиться в истерике, как я крепко прижал ее к своей груди и тихо сказал на ушко:
– Ваши стройные ножки выглядят просто жуть, как соблазнительно, Светлана Михайловна.
Несмотря на шоковое состояние, до нее все же дошел смысл моих слов. Она замерла, осмысливая сказанное, потом уперлась кулачками в грудь и оттолкнулась от меня. Несколько секунд смотрела на меня сквозь слезы, а потом прерывающимся, ломким голосом тихо спросила:
– Что вы сейчас сказали?
– Об этом мы потом поговорим. Теперь нам надо идти, Светлана Михайловна. Гости ждут, – и я, взяв ее под руку, повел по улице.
Какое-то время мы шли, и было видно, что она идет, ничего не замечая вокруг себя, находясь во власти недавно пережитого кошмара. Это стало очевидно, когда она, спустя пару минут, отреагировала на мои слова, воскликнув:
– Какие гости?! Вы не видите, что вокруг происходит?!
– Вижу, Светлана Михайловна, поэтому хочу побыстрее передать вас с рук на руки отцу, а затем мне надо будет уйти. Вы даже не представляете, какой я сейчас злой!
– Вы злой? Нет! Вы очень хороший… вы замечательный человек! Вы не представляете… – ее губы задрожали, а в голосе снова появились истерические нотки.
– Не надо лишних слов, Светлана Михайловна, а то я начну смущаться и говорить всякие глупости, – всеми силами я пытался отвлечь девушку от пережитого ужаса. – И вообще, давайте вас снова на руки возьму, а то вы, смотрю, совсем еле ноги переставляете.
Не дожидаясь ответа, подхватил гибкую фигурку на руки и быстро зашагал по улице. Ничем, не проявив своего неудовольствия, она доверчиво прильнула к моей груди. Только когда мы подходили к кованой ограде ее дома, она тихо спросила:
– А что с… ними?..
– Вам честно сказать или соврать?
Она посмотрела на меня, по-детски доверчиво, большими жалобными и влажными глазами и неуверенно сказала:
– Даже не знаю.
Решив не нагнетать обстановку, я ответил нейтрально:
– Сами виноваты. А теперь извольте мне ответить на один вопрос: почему вы шли одна? Видели же, что творится на улицах! Вам надо было где-нибудь пересидеть. У подруги там….
– Я не одна шла. С Валентином… Сергеевичем.
– Погодите! Вы хотите сказать, что эта мразь…
– Нет! Что вы! Нет! Когда мы столкнулись с колонной матросов и он услышал, что они кричат, вдруг неожиданно выхватил из кармана револьвер и закричал: «Смерть предателям России!» Из толпы раздались одобрительные крики, а затем его позвали. Они хотели, чтобы Валентин присоединился к ним. Он посмотрел на меня, а в глазах… тоска смертная, потом сказал: «Или сейчас, или никогда. Прости меня, Света». И ушел… с ними.
– То есть он вас бросил, – сказал я, а сам подумал, что подпоручику здорово повезет, если он переживет сегодняшний день.
– Наверно.
Слово должно было означать сомнение, но в ее глазах легко читалось осуждение его поступка.
– Все! Мы уже пришли! Совет напоследок: напейтесь и попробуйте заснуть!
В этот момент к нам подбежали Кузьмич и городовой. Полицейский при этом опустил голову, стараясь не встречаться со мной взглядом. Только они успели войти в ворота, как выбежал хозяин особняка.
– Дочка! Светочка! Что с тобой, девочка?!
– Не пугайтесь, Михаил Васильевич! Устала ваша девочка. А я, как истинный джентльмен, предложил ей свою посильную помощь, – я осторожно поставил девушку на ноги. – Извините, но мне надо срочно телефонировать!
Поднявшись в кабинет, я позвонил в жандармское управление, но наткнулся на дежурного офицера, который на мои требования и угрозы отвечал как заведенный:
– Не могу знать! Приму к сведению!
Бросив трубку, я застыл как вкопанный, пытаясь понять, что происходит. Позвонил Мартынову, но того не оказалось дома. Тогда я позвонил в канцелярию его императорского величества. Меня не смогли соединить, объяснив, что нет связи.
– Как нет связи?! Вы в своем уме, барышня?! Это канцелярия императора!
– Не могу ничего сделать, нет соединения, – твердо и холодно ответила она мне, но в конце не удержавшись, добавила. – А вы могли бы быть и повежливее.
Следующий мой звонок наконец оказался удачным, и спустя минуту меня соединили с дежурным офицером батальона Махрицкого.
Командира охотников я вытащил из армии еще четыре месяца тому назад. Сначала он был недоволен своим откомандированием из действующей армии, но стоило ему узнать, что командовать будет не простой частью, а специальным подразделением, как он и хотел, обрадовался и сразу принялся за дело с большим энтузиазмом. Уже спустя две недели по прибытию в столицу он получил звание подполковника и принял батальон. Вот сейчас мне предстояло проверить на практике мое нововведение. Я нередко бывал в расположении батальона и многих там знал, как офицеров, так и солдат. К тому же благодаря мне батальон имел личный транспорт – два грузовых автомобиля.
Дежурный офицер, узнав меня, сообщил, что подполковник только что звонил, сообщив, что уже едет и приказал поставить батальон под ружье.
– Степашин, у нас нет времени! Грузите два пулемета и взвод солдат в автомобили!
– Но господин подполковник…
– Когда приедет, то подтвердит приказ! В команду включите как можно больше унтер-офицеров! Кто поедет старшим?!
– Думаю… поручик Донской. А что случилось?!
– Отряд направьте к царскому дворцу! Прямо сейчас! Я буду их ждать рядом…
Выйдя из кабинета под удивленными и встревоженными взглядами гостей, я быстро подошел к Антошину, вышедшему мне навстречу, и коротко сказал:
– Извините меня, ради бога! Мне нужно уйти! Объясню все потом!
Глава 7
Идя по улицам среди белого дня я испытывал ощущения человека, внезапно ослепшего и теперь не знающего, что делать и куда идти. Страха не было, но ощущение тревоги росло с каждой секундой. Идя в сторону дворца, я оглядывался по сторонам в поисках извозчика и понимал, что если что-то сейчас и происходит, то эта опасность не затронула большей части города. Улицы, как в обычный воскресный день, были заполнены гуляющим народом, не было встревоженных лиц, никто не собирался в толпы.
«В чем дело?!»
Пройдя квартал, я наткнулся на извозчика и вскоре был на назначенном месте. Только здесь увидел встревоженные лица и разговоры:
– У дворца царского стреляют. Веселье какое? Непонятно.
«Стреляют, это хорошо. Намного хуже, если бы затихли. Но где полиция, жандармерия, армия?! Что, черт возьми, происходит?!»
Рев двигателей я услышал загодя. Офицер, ехавший в передовой машине, выскочил из кабины, стоило ей затормозить. Это был поручик Донской. Я быстрым шагом подошел к нему. Из-за бортов на меня смотрели с удивлением, недоверием и затаенным страхом солдаты. Я спросил его:
– Когда уезжали, новых сведений не поступало?!
Тот растерянно помотал головой.
– Нет. А вы что, Сергей Александрович, не в курсе происходящего?!
– В курсе, – соврал я, – но подробностей не знаю.
Офицер смотрел на меня в ожидании объяснений, но вместо этого я развернулся к солдатам. По большей части это были унтер-офицеры, ветераны, что радовало, так как знал, что именно они воспримут мои слова ближе к сердцу, чем молодежь.
– Солдаты, прямо сейчас убивают царя и его семью!! И именно от вас зависит его судьба, а значит, и судьба России!!
– Жизнь положим, ваше благородие, а царя спасем!! – прогремело над машинами.
– В машину, поручик! – не успел тот захлопнуть дверцу, как я вскочил на подножку.
– Езжай быстрее! Жми на полной скорости! – скомандовал я водителю.
Спустя пять минут две машины со страшным ревом выехали перед распахнутыми воротами, у которых в качестве караула стояло около трех десятков матросов во главе с пехотным офицером в чине подпоручика. При виде нас он выскочил вперед и замахал руками, крича:
– Стой! Стой!
– Притормози, – сказал я водителю.
– Вы из Екатерининского полка?! Нам в помощь?!
– Огонь!! – скомандовал я, одновременно стреляя подпоручику в голову.
Из-за бортов загремели выстрелы. Ошеломленные неожиданным нападением, расстреливаемые почти в упор матросы несколько секунд стояли, словно мишени в тире, а затем вдруг кинулись бежать врассыпную, бросая винтовки.
– Жми, шофер! – снова скомандовал я. – Остановишься у входа! Ставь машину боком!
Не успели машины остановиться, как раздались громкие и отчетливые приказы поручика Татищева:
– Из машин – долой! Спрятаться за бортами! Перезарядить винтовки! Огонь на поражение!
Меня удивило, что у парадного входа во дворец никого не было, но только успели солдаты спрыгнуть на землю и стащить пулеметы, как в дверях появилась группа мятежников. Человек двадцать. Несколько офицеров и матросы. Судя по тому, что сразу не стали стрелять, они были в явной растерянности, что и караул у ворот. Используя их замешательство, Донской громко скомандовал:
– Солдаты, слушай мою команду! По цареубийцам огонь!
Из-за машин грянул залп, за ним второй. Несколько человек рухнули на мраморные ступени, заливая их своей кровью, другие заговорщики сразу заметались, ища укрытия и пытаясь отстреливаться. Кое-кто из матросов, спрятавшись за колонны, принялся кричать:
– Братки!! Не стреляйте!! Мы же за народ и волю!!
Их крики перекрыл новый приказ поручика:
– Пулеметчики! На позицию! Прицел четыре, целик два! По мятежникам огонь!
Стоило мятежникам увидеть тупые рыла двух станковых пулеметов, готовых к стрельбе, как среди матросов началась самая настоящая паника. Кто-то кинулся обратно во дворец, другие, выскочив из-за укрытий, кинулись бежать в глубь сада, но пулеметные очереди оборвали их бег, окропив пожухлую траву горячей человеческой кровью, и только несколько человек, укрывшихся за массивной дверью и колоннами, пытались отстреливаться. Я прислушался. Стрельба во дворце не стихала. Я посмотрел на Донского, стоящего рядом со мной и негромко сказал:
– Командуйте: штурм.
Тот согласно кивнул и только открыл рот, как в следующее мгновение из дверей хлынула лавина матросов. Выбежавшие из дворца матросы при виде трупов своих товарищей, винтовок, торчащих из-за бортов машин, а главное – устремленных на них стволов пулеметов, замерли, все еще не понимая, что происходит. В этот момент один из офицеров-мятежников, стреляя из-за колонны, громко закричал:
– Товарищи, братья!! Огонь по врагу!!
– Пулеметчики!! Огонь!! – во все горло заорал поручик Татищев, перекрывая крик своего противника.
Его приказ еще висел в воздухе, как затрещали пулеметы, сея вокруг себя смерть. Толпа матросов в панике заметалась, закричала, в попытке укрыться они стали бросаться в разные стороны, наталкивались друг на друга, падали, вскакивали, чтобы снова упасть и больше не подняться. О сопротивлении никто из них даже не помышлял. Еще минута, и все было кончено. Выскочив из-за машины, за которой укрывался, я закричал:
– За отечество!! За государя!! Вперед!! – кинулся вперед.
Я успел сделать только несколько быстрых шагов, как мне под сердце ударил железный кулак, выбив из меня дух, а с ним и сознание. Первое, что я увидел, очнувшись, так это склонившееся надо мной озабоченно-испуганное лицо унтер-офицера Забродова. Его я знал, как и многих других солдат и офицеров батальона Махрицкого. Вздохнул, и сразу ребра пронзила острая боль, которая оказалась настолько резкой и неожиданной, что, не сдержавшись, я охнул.
– Ранило, Сергей Александрович? Где? Крови не видать!
– Еще не знаю. Долго я так лежу?
– Не могу знать. Уже как вы лежали, увидел, а пока подбежал, вы как бы и очнулись. Помочь?
– Да.
Только начал подниматься при помощи унтер-офицера, как боль снова вонзила свои острые зубы в левую сторону груди, но при этом мне все же удалось встать на ноги.
– Это в вас офицер стрельнул. Из револьвера. Вон он там, у колонны лежит.
Я автоматически посмотрел в ту сторону, куда указывал унтер-офицер. Посмотрел на неподвижное тело в офицерской шинели, огляделся вокруг и только сейчас понял, что, кроме лежащих кругом трупов, никого нет. Прислушался. Во дворце все еще продолжалась стрельба.
– Дырка-то есть. У вас там, небось, фляжка, – глядя на мое пальто, предположил Забродов и уточнил: – Во внутреннем кармане.
Не совсем поняв, о чем он говорил, чисто автоматическим движением сунул руку во внутренний карман пальто и вытащил наружу деревянный ящичек с пулевым отверстием в верхней крышке. Откинул защелку, открыл. На голубом шелке лежало пробитое пулей пасхальное яйцо, которое я собирался подарить Лизе Антошиной.
– Жалость-то, какая. Красивая, видно, была вещица, – с откровенным сожалением сказал Забродов. – Да и ларец отменный.
– Подарок, – буркнул я.
– Судьба, она такая. Где подножку подставит, а когда жизнь спасет, – философски изрек унтер. – Теперь вы должны беречь ее, эту игрушку. Она вам жизнь спасла.
– Это уж точно, – не мог не согласиться с ним я, после чего торопливо сказал: – Идемте быстрее, Тимофей Денисович.
Я шел по желто-багряной листве к парадной двери дворца, обходя трупы и кривясь от боли. Не успели мы подойти к лестнице, как из-за дворца показалась группа солдат, возбужденных, не остывших от боя, под командованием унтер-офицера, которые подгоняли прикладами с полдюжины матросов, при этом ругая их на чем свет стоит, а в следующую секунду вдруг затихла стрельба во дворце. Я даже не успел понять: хорошо это или плохо, как из дверей выскочил один из солдат Татищева и с ходу заорал:
– Эй! Шофер! Васька! Грей свою машину! Поручик приказал! Раненых повезешь!
В следующую секунду увидев меня, он вытянулся:
– Виноват, ваше благородие!
– Как там, Федоскин?!
– Царь жив! И детки его целы! – радостно заулыбался солдат.
– Ну и, слава богу! – воскликнул, крестясь, стоящий рядом со мной Забродин.
В этот момент из дверей вынесли на носилках Пашутина. Лицо бледное, глаза закрыты. Я кинулся к нему.
– Что с ним?
– Сказали, дважды его ранили, ваше благородие. Видно, много крови потерял, вон как с лица спал.
– Несите быстрее! Грузите на машину и в госпиталь! – скомандовал я солдатам, несшим носилки.
Вслед за Пашутиным вынесли еще четверо носилок с ранеными солдатами. Пропустив их, я быстрыми шагами направился в глубь дворца. Несмотря на то, что все закончилось хорошо, у меня на душе лежал камень.
«Плохо работаю. Отвратительно. Обещание Романову, что все будет хорошо, дал, а оно вон как сложилось».
Несмотря на уверения солдат, что все хорошо, меня словно в спину подталкивало желание самому, лично, убедиться, что с императором и его семьей ничего не произошло, поэтому я почти бежал по анфиладе комнат дворца, мимо трупов, следов от пуль на стенах и взломанных дверей. Остановился только возле караула, выставленного поручиком Татищевым.
– Где государь?! – резко спросил я солдат.
– Не можем знать, ваше благородие. Только баяли, что он жив.
Я быстро зашагал дальше, в глубь дворца, пока не наткнулся на двух офицеров из группы Пашутина, которым посчастливилось остаться в живых. Взгляд у обоих тяжелый, злой, еще не остывший после смертельной схватки.
– Что здесь произошло, господа? – с этим вопросом обратился я к ним.
Как оказалось, все началось с предательства среди гвардейцев, стоявших на охране дворца. Руку на государя они не осмелились поднять, зато дали себя разоружить и связать. Именно благодаря этому мятежники сумели беспрепятственно проникнуть во дворец, но кто-то из верных императору людей чуть ли не в последнюю минуту поднял тревогу. Попытки связаться по телефону с полицией и жандармерией оказались безуспешны, и тогда казаки императорского конвоя вместе с оставшимися верными государю гвардейцами начали отстреливаться. Сколько минут они смогли бы продержаться, трудно сказать, если бы не офицеры – телохранители отряда Пашутина с ним во главе. Все решили два легких пулемета, которые каким-то образом Пашутин сумел протащить во дворец. Забаррикадировавшись, они сумели дать достойный отпор мятежникам. К тому же бросившиеся в атаку матросы, потеряв два десятка человек, сразу потеряли напор и рассеялись по дворцу, только офицерский отряд продолжал атаковать, не считаясь с потерями.
После этого короткого, нервного и злого разговора я почти понял, что произошло, а из этого несложно было сделать вывод: заговор возглавил какой-то очень влиятельный и близкий к императору человек, сумевший каким-то образом воздействовать на дворцовую охрану и обеспечить полную изоляцию семейству Романовых на целых два часа от внешнего мира.
«Это первое. Второе. Офицерский отряд, члены которого готовы умереть, но захватить или убить Романова и его семью. Военный переворот. И третье. Как такой хорошо организованный мятеж не смог распознать Мартынов? Неужели и он?»
Мне не удалось сразу увидеться с императором, так как его семьей прямо сейчас занимались лейб-медики. Когда он вышел, то сразу стало ясно, что обычно сдержанный и в какой-то мере флегматичный государь сейчас с трудом сдерживал себя. На вопрос о самочувствии императрицы и детей он сначала кинул на меня гневный взгляд, но при этом ровным голосом ответил, что им уже лучше, потом попросил меня предельно лаконично рассказать все, что уже известно о мятеже. После моего короткого доклада, не задавая вопросов, отпустил меня, чтобы как можно быстрее вернуться к семье.
Вышел я от него с ощущением закипающей ярости в душе, и этому чувству было достаточно причин. Несмотря на обещание, данное государю, охранять и беречь его и семью, я опять чуть не подвел. Моего единственного друга Михаила Пашутина тяжело ранили, но главным стало осознание того, что дело, которому было посвящено столько времени и которое сейчас шло к логическому завершению, чуть не было погублено кучкой зарвавшихся фанатиков.
«Урою гадов! Пощады не ждите!» – с этой мыслью я вышел из дворца. Огляделся. Прямо перед лестницей, ведущей во дворец, стоял усиленный караул, с пулеметом, чуть дальше несколько солдат грузили трупы на автомобиль. Посмотрел в сторону ворот – их охраняли не менее взвода солдат, во главе с офицером.
«Вроде порядок». Только я успел так подумать, как увидел идущего ко мне подполковника Махрицкого. Лицо у него было злое и расстроенное.
– Сергей Александрович, как такое могло произойти?! Ведь это же уму непостижимо! На государя и его семью…
– Разберемся и покараем!
– Дай бог! Со мной прибыли две роты. Наружные посты я расставил, вот только что с внутренней охраной дворца делать?!
– Взять под стражу! Гвардейцев в первую очередь! Также слуг, горничных, истопников! Всех! На внутренние посты своих выставьте, но только самых проверенных и опытных солдат. Никого не впускать, никого не выпускать до особого распоряжения, господин подполковник!
– Будет исполнено! Я выставил пулеметные заслоны перед дворцом и послал патрули по внешней стороне ограды. На всякий случай!
– Хорошо! Что еще?
– Что с пленными делать? Среди них есть немало раненых.
– Пленными я буду сам заниматься. Да вот что еще. Трупы надо убрать из дворца.
– Уже отдал приказ.
– Ладно, командуйте дальше, Дмитрий Иванович, а я пойду. Где пленные?
Подполковник обернулся к стоящему неподалеку десятку солдат под командованием унтер-офицера.
– Савкин! Ко мне! – когда унтер-офицер подбежал к нам, сказал ему: – Поступаешь со своими солдатами в распоряжение Сергея Александровича. А пока сопроводи его к пленным.
– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!
За неимением другого места пленных мятежников согнали в парке, в одну кучу. Еще подходя к ним, прикинул на глаз количество: «Пятьдесят человек. Не менее».
Вокруг них стояло два десятка солдат, направив на них стволы с насаженными на них штыками. Лица охранников решительные, злые и хмурые. Я не сомневался – отдай приказ, солдаты начнут стрелять, не задумываясь, ведь перед ними сейчас были не люди, а тати, смевшие покуситься на жизнь помазанника Божьего.
Мятежники стояли, сбитые в кучу, и только некоторые из них, раненые, сидели, несмотря на холод. Подойдя к ним, обвел взглядом. Усмехнулся про себя – у многих лица разбиты в кровь. «Без сомнения, солдаты расстарались».
Мысленно рассортировал мятежников. Пять морских офицеров. Они стояли отдельной группой и все, как один, были ранены. Два мичмана, два лейтенанта и капитан-лейтенант. Они старались держаться гордо и независимо, но страх внутри себя так и не смогли вытравить. Еще час тому назад, готовые отдать жизнь за отчизну, они чувствовали себя героями, а сейчас, когда мятеж провалился, стали понимать, кто они есть на самом деле. Преступники, которых обвинят в государственной измене и казнят. Не будет торжеств в их честь, ликующих толп, восхищенных взглядов девушек… Ничего не будет. Только смерть. Это все прекрасно читалось в помертвевших взглядах молодых мичманов, но даже они оживились вместе с остальными, когда к ним подошел неизвестный тип, вместо какого-нибудь жандармского офицера с расстрельной командой за плечами. Эти люди, опустошенные морально и физически, сейчас обратили на меня взгляды с тревогой и надеждой. Кто такой? Не жандарм, уже хорошо. Может, он что-то прояснит в их судьбе?
– Среди вас нет никого, кто хочет облегчить свою душу чистосердечным признанием? – громко спросил я насторожившихся мятежников, после того как обвел их, мягко говоря, неласковым взглядом.
Ответом стало тяжелое молчание, а вот взгляды, устремленные по большей части в себя, теперь изменились. Надежда исчезла, остались страх и ненависть.
– Вы кто будете, сударь? – после тягучего и липкого минутного молчания, наконец, спросил меня один из лейтенантов с ярко-рыжей всклокоченной шевелюрой.
– Богуславский. Сергей Александрович.
Матросам моя фамилия ничего не сказала, но офицеры явно обо мне слышали.
– Господа, к нам пришел сам господин царский палач, – раздался голос второго лейтенанта с забинтованной шеей, – чтобы выбрать себе жертву. Веревка с собой, палач?
– В вашем случае, лейтенант, она не нужна. Ваш длинный язык ее вполне заменит. Значит, желающих нет?
– Среди нас нет предателей, сударь, – резко и надменно ответил мне рыжий лейтенант.
– А предательство по отношению к государю, а также к данной вами присяге?! Или это вы уже предательством не считаете, господа мятежники?! – в моем голосе сейчас звенели отголоски недавней ярости.
– Грех большой, не скрою, – теперь отвечал мне уже капитан-лейтенант, теперь ненависть была не только в его глазах, она звучала в его голосе, – но как жить, глядя, как медленно умирает сила и слава Российской державы! Тут не только честью, но и жизнью пожертвуешь, только чтобы дать России вырваться из тупика, куда ее загнала жадная и подлая правящая клика с никчемным и безвольным правителем!
– Браво, господин революционер! Так вы за то, чтобы отдать власть народу?!
– Нет! Конституционная монархия – вот что нужно новой, свободной, святой Руси!
– И кого вы прочите новым монархом?
– Как кого? Конечно, истинного сына России! – при этом капитан-лейтенант язвительно улыбнулся, дескать, ты меня совсем за дурака, что ли, держишь. Так я тебе все и рассказал!
Вдруг неожиданно загомонили матросы, а следом раздался чей-то злой голос:
– Братцы! Вы его слышали?! Эти господа втирали нам в уши, что за народную волю идут биться, а сами хотели нам нового царя на шею посадить!
Гул недовольства среди них становился все громче.
– Вот оно даже как! – я громко усмехнулся. – Так вы взяли с собой матросов, чтобы их трупами выстелить дорогу во дворец новому избраннику! Вы истинные патриоты, господа!
Не успел я это произнести, как литой кулак одного из матросов врезался в висок стоящего рядом с ним мичмана. Тот, охнув, стал заваливаться на бок. Следующим пришла очередь одного из лейтенантов, который, получив удар в челюсть, покатился по жухлой траве.
– Стоять!! Сволочи!! – истошно заорал растерявшийся начальник караула. – Прекратить драку!!
– Савкин! – отдал я приказ унтер-офицеру, стоящему рядом со мной. – Живо вытащить из драки офицеров, пока их не убили!
– Слушаюсь, ваше благородие!
Отойдя в сторону, я какое-то время смотрел, как солдаты прикладами и штыками оттеснили от офицеров рассвирепевших матросов. Когда их подвели ко мне, я насмешливо оглядел арестованных, затем сказал:
– Теперь, господа офицеры, мы пойдем с вами искать уютное местечко для обстоятельного разговора.
Начал я с мичманов. Молодые люди, несмотря на внешнюю преданность идее, были в душе романтиками, и поэтому разговор с ними было проще вести, чем с полным фанатичной ненависти капитан-лейтенантом. В ходе бесед кое-что уже начало прорисовываться, как в какой-то момент раздался настойчивый стук в дверь, хотя у дверей стоял караул со строгим приказом: никого не пускать.
«Дьявол! Видно, что-то срочное!»
Открыл дверь. На пороге стоял подполковник Махрицкий.
– Слушаю вас, Дмитрий Иванович.
– Сергей Александрович, вы нужны. У ворот гости.
Нетрудно было догадаться, что невнятные слухи уже разбежались по городу и достигли ушей ряда важных персон, которые не замедлили явиться во дворец.
– Понял, Дмитрий Иванович. Сейчас выйду.
Еще на подходе к воротам мне стали видны не менее трех десятков экипажей и автомобилей, стоявших поодаль от караульного взвода. Испуганные министры и царедворцы, видя нахмуренные лица солдат и оружие в их руках, в большинстве своем предпочли остаться сидеть в своих экипажах, и только небольшая часть из них, собравшись в кучку, что-то живо обсуждали, но сразу замолкли и повернулись в мою сторону, стоило мне выйти за ворота. Чуть в отдалении от них, возле двух автомобилей, стоял генерал Мартынов в окружении своих нескольких подчиненных.
Мое появление на фоне вооруженных солдат стало для большинства генералов и царедворцев весьма неприятным сюрпризом. Ведь, чтобы ни произошло во дворце, им навстречу вышел не гвардеец или придворный, а «царский палач» Богуславский, в сопровождении никому неизвестного подполковника. Что он сейчас им скажет?
Быстро пробежав глазами, я отметил среди приехавших сановников министра юстиции, полицмейстера, военного коменданта. Военного министра не было, но он был представлен двумя генералами, своими заместителями. Гвардейский полковник. Пара человек из свиты императора, несколько придворных. В их глазах был страх. Сейчас они боялись всего. Меня. Неопределенности. Солдат караула.
Подойдя к ним, я сказал:
– Прежде всего, успокойтесь, господа! Государь в полном здравии, как и его семья! Все остальное вы узнаете на совещании у государя-императора, поэтому постарайтесь набраться терпения, а теперь, извините, господа, мне надо работать!
Ошеломленные не тем, что было сказано, а как было сказано, сановники и царедворцы теперь по-другому смотрели на меня, не как на приближенного на время царского любимчика, а как на лицо, облеченное властью, данной ему государем. В их глазах прямо сейчас я перешел в категорию влиятельного и опасного человека, сравнявшегося с ними по силе и власти. Усмехнувшись, я почувствовал себя в какой-то мере победителем в моем давнем противостоянии с царским окружением.
– Честь имею, господа, – с этими словами я направился к Мартынову.
Он еще толком не знал, что произошло, но при этом прекрасно осознавал, что это касается его лично. Причем не столько его работы, сколько его жизни. Именно об этом говорило его напряженное лицо, а в глазах вопрос: что произошло?
«Если он играет роль, то сыграно великолепно. Или он действительно ни при чем?»
– Господин генерал, вы и ваши люди идете со мной, – мой голос звучал сухо и ровно.
На полпути к дворцу я остановился.
– Господа! – обратился я к жандармским офицерам. – Подождите нас у входа во дворец. Нам надо поговорить с господином генерал-майором наедине.
Когда офицеры отошли достаточно далеко, я негромко, но твердо его спросил:
– Что вы мне можете сказать, господин генерал-майор?
– Не понимаю, как такое могло произойти! Просто не понимаю! Не замешан я ни в чем, богом клянусь! Вам придется принять мои слова на веру, Сергей Александрович, пока я делом не докажу свою непричастность!
– Мне так и сказать государю?!
– Точно не знаю, но догадываюсь, что здесь могло произойти, и понимаю, что это только мой промах! Только мой, не отрицаю! Но я приложу все усилия! Верьте мне! Сделаю все! Обещаю!
То, как он говорил, тон, взгляд, все говорило о его искренности, правда, в немалой степени замешанной на страхе. И это тоже можно было понять.
– Что смогу, то сделаю в вашу защиту, а теперь слушайте, что мне удалось узнать, – рассказав ему все то, что узнал, я закончил разговор словами: – Ваша жизнь – в ваших руках, Александр Павлович! Идите!
Теперь, когда мятежниками занялись профессионалы, я направился с докладом к царю, но попасть к нему оказалось непросто – дорогу мне преградили врачи. Спустя какое-то время мы пришли к соглашению, что разговаривать с государем я буду, но не более двадцати минут. Увидев императора, решил, что врачи несколько поторопились со своим диагнозом. Вид был, конечно, не цветущий, но вполне здоровый, только взгляд выдавал его внутреннее напряжение.
– Ваше…
– Поручик, теперь вы можете мне сказать, что это такое было?!
– Ваше императорское…
– Отставить, поручик! Говорить коротко и по существу! – сейчас в его голосе звенел металл.
– Группа офицеров-мятежников, при поддержке роты матросов, пыталась захватить дворец. Их целью были вы и ваша семью. Насколько я мог узнать, у матросов не было намерения вас убивать. Они хотели установить в России всеобщую власть народа, а вас временно держать в заточении, чтобы, по их словам, генералы их в порошок не стерли. Короче, их план – бред идиота. Если с их идеей мне все ясно, то с офицерами наоборот – много непонятного и противоречивого. По одной версии, извините, буду говорить прямо, вас намеревались убить, а на трон возвести царевича Алексея. Но есть и другое предположение. М-м-м… Только оно…
– Поручик!
– Это, правда, было выкрикнуто в виде угрозы, но слова говорят сами за себя: вырежем под корень род Романовых. Я так понимаю… – тут я осекся, так как при этих словах на лице императора неожиданно проступило выражение той варварской жестокости, при которой древние правители мановением руки сотнями отправляли своих врагов на казнь. Сажали на кол, сдирали кожу, вешали. Видно, сейчас ему хотелось сделать нечто подобное, но государь превозмог себя, выдержал паузу пару минут и только затем тихо процедил сквозь зубы: – Вот, значит, как. Что ж… Продолжайте, поручик.
Он замолчал, прикурил папиросу и сделал глубокую затяжку. Его руки заметно подрагивали.
– Сейчас прибыли следователи генерала Мартынова. Они занимаются допросом…
– Мартынов?! Где он был раньше?! Почему допустил подобное?!
Это был скользкий момент, так как государю прямо сейчас нужно было на ком-то выместить свой гнев, а генерал Мартынов, возглавляющий политический сыск, был сейчас самой подходящей кандидатурой.
– Ваше императорское величество, я верю в непричастность генерала Мартынова.
Я сказал это довольно твердо и без раздумий и сразу заслужил неприязненный взгляд царя. Любимчиков покрываешь?
Минуту висела тягостная пауза, затем государь сумел взять себя в руки.
– Разрешите, я продолжу? – получив согласие кивком головы, продолжил: – Судя по тому, что мне стало известно, в офицерской организации была жесточайшая конспирация и все, кто был в нее отобран – все, как один, фанатики.
– Вы можете мне прямо сейчас сказать: кто стоял во главе мятежа?!
– Нет, ваше императорское величество, так как выяснил пока немного. Это тайное общество под названием «Честь и родина» появилось на свет около трех месяцев тому назад. Своих членов они отбирали очень тщательно, из кадровых, боевых офицеров, воевавших на суше или на море. У меня пока это все.
– Значит, хотели убить… А моя супруга, дочери?!
– Вашу жену и дочерей намеревались сослать в какую-нибудь глушь или заточить в монастырь, но все это пока неточно, ваше императорское величество.
– Неточно! Чем вы тогда занимались все это время?!
Было видно, что император до сих пор не может успокоиться, прийти в себя. Понять его состояние было нетрудно. Несколько часов назад его могли убить.
«Думаю, к угрозе своей смерти он бы отнесся проще, а тут речь идет о его семье… – только я так подумал, как понял, почему император находится в таком состоянии. – Семья. Конечно! Страх за семью! Ведь она для него все!»
– Пытался узнать истину, ваше императорское величество.
– Хм. Пусть так, – тон государя утратил резкость. – Теперь мне хотелось бы знать, что вы намерены предпринять?
– По нескольким адресам уже отправлены группы, сформированные из солдат и офицеров батальона Махрицкого. Так как мои возможности ограничены, ваше императорское величество, поэтому я хочу предложить пригласить в ваш кабинет людей, которым положено этим заниматься.
– Кого именно?
– Министра внутренних дел, начальника столичного гарнизона, генерала Мартынова и начальника полиции. Пусть доложат, что происходит в городе, а с остальными… можно и завтра разобраться. И еще, ваше императорское величество. При разговоре с ними отдайте приказ: пусть примут все меры к аресту дежурных нарядов, несущих службу в полиции, жандармерии и комендатуре. Также пусть арестуют смену на городской телефонной станции.
– Чем вызваны ваши, более чем странные, подозрения?
– Дежуривший офицер из жандармского управления никак не отреагировал на мой звонок. Как мне уже стало известно, то же самое произошло, когда граждане телефонировали в военную комендатуру, и кем-то была приведена в негодность телефонная связь с дворцом.
– Вы кого-то подозреваете?! Если да, то говорите прямо сейчас!
– Мне неизвестны эти люди, но они своим бездействием помогли мятежникам, а это значит, что они с ними в сговоре! Думаю, что сегодня к вечеру у генерала Мартынова будет больше сведений, ваше императорское величество.
– Мартынов! Это его ошибка! Он недоглядел! – снова вышел из себя император.
«Блин! Ляпнул, не подумав! Хотя… Гм. Как бы император параноиком не стал. Того и гляди…»
– Ваше императорское величество, давайте отложим наш разговор до вечера. К тому времени…
– Вы и только вы, Сергей Александрович, будете заниматься этим делом! – резко оборвал меня царь. – Все полномочия по ведению дела о мятеже будут отданы вам! Об этом я прямо сейчас распоряжусь!
– Как прикажете!
– Сергей Александрович… я доверяю сейчас только вам, – при этом он пристально смотрел мне в лицо, словно пытаясь понять, правильно я его понял. – Понимаете? Только вам.
– Понимаю и ценю это доверие, ваше императорское величество.
– Поэтому вы будете председательствовать на этом совещании, Сергей Александрович!
– Как прикажете, ваше императорское величество.
Пока шло совещание, царские адъютанты сбились с ног, отдавая все новые и новые приказы и распоряжения. Не прошло и трех часов после совещания, как город оказался под жестким контролем. Заставы были перекрыты солдатами, а на улицах появились усиленные пешие и конные патрули полицейских и жандармов. Одновременно с введением мер безопасности в городе, войска столичного гарнизона блокировали стоянку военных кораблей и казармы флотского экипажа, а еще спустя час жандармы начали производить обыски и допросы на кораблях и в казармах. При малейшем подозрении арестовывались и отправлялись под конвоем на допрос к следователям Главного управления как офицеры, так и матросы. Захват арсенала в Екатерининском полку мятежникам не удался. Офицеры и группа матросов, приданная им для усиления, наткнувшись на жесткий отпор и потеряв с десяток человек, попытались выйти на переговоры, но вскоре, судя по всему, узнали о провале штурма дворца и просто разбежались. Большинство горожан так и остались в неведении, что произошло в императорском дворце, зато широко расползлись слухи о перестрелке в Екатерининском полку, но даже они были такие неопределенные и противоречивые, что для большинства людей так и остались досужими выдумками.
Газетам и другим изданиям было отдано жесткое распоряжение: не поднимать эту тему в печати, и когда люди не получили печатное подтверждение услышанному, то даже такая новость, как стрельба в городе, вскоре перестала интересовать горожан.
Мой «рабочий» день прошел в тяжелом и кропотливом труде. Я сначала фильтровал всю информацию, которую получали следователи из допросов мятежников, ища совпадения и складывая факты, затем, придя поздно вечером домой, переработал полученные мною сведения и на их основе подготовил докладную записку государю. Лег спать уже во втором часу ночи, поставив будильник на половину восьмого, но поднял меня с кровати снова телефонный звонок. Встал, посмотрел на часы. Десять минут восьмого. Тяжело вздохнул и снял трубку. Это звонил Мартынов.
– Сергей Александрович, насколько мне известно, вы сегодня утром едете к государю на доклад.
– Вы заходите издалека, лучше переходите сразу к сути.
– Мне надо с вами срочно поговорить. Я вышлю за вами автомобиль. К какому времени он должен за вами подъехать?
– Через полчаса.
– Хорошо.
Нетрудно было догадаться, что Мартынов получил важную информацию, которую боится показывать царю. Он очень боялся совершить еще одну ошибку, так как понимал, его положение настолько шатко, что один неверный шаг и его самого запишут в мятежники.
Несмотря на короткий сон, я чувствовал себя бодрым и свежим. Всю дорогу я смотрел по сторонам, пытаясь понять, как народ реагирует на вчерашние события, но судя по всему, столица без каких-либо осложнений вернулась к привычной жизни. На улицах шелестели метлами дворники, звонко кричали мальчишки-газетчики, перекрикивая торговцев развесного товара, зашумели рынки, на улицах стучали копыта лошадей и ревели моторы машин. Наверно, было больше читающих газеты людей, желавших узнать, что вчера произошло, да встретилось несколько группок горожан, которые, судя по обрывкам фраз, обсуждали вчерашние события.
Солдаты, стоявшие у ворот, при виде подъезжавшего автомобиля насторожились, но стоило мне выйти, сразу расслабились. Поручик Дворецкий, один из офицеров батальона Махрицкого, высокий, атлетически сложенный мужчина, большой приверженец вольной борьбы, при виде меня вытянулся точно перед большим начальством, затем четко отдал честь. При этом его физиономия стала хитрая-хитрая, а в глазах запрыгали смешинки. Мы были неплохо знакомы и даже пару раз мерились силой в спортивном зале.
– Здравствуйте, Павел Дмитриевич. Сегодня вы на внешней охране?
– Здравия желаю, ваше высокоблагородие! Ой, не признал вас, Сергей Александрович!
– Шутить изволите, господин поручик?!
– Рад бы, вот только спать очень хочется. Как проклятый всю ночь караулы обходил! Вот вы, в отличие от меня, совсем неплохо выглядите. Нежились, небось, в теплой постельке…
– Извините, поручик, – перебил я его. – Меня, похоже, заждались! Вон уже руками машут!
Дворецкий автоматически обернулся, потом повернулся ко мне и усмехнулся:
– А я-то думаю, что этот жандарм у дверей торчит! Даже мысль закралась: может, нашу службу проверяет. Все! Больше не смею вас задерживать! Идите!
Подойдя к Мартынову, я ожидал его объяснений, но вместо этого тот сунул мне в руки папку.
– Читайте, Сергей Александрович! Что непонятно – спрашивайте!
На первых трех листах были напечатаны фамилии людей, разбитых на два столбца: 109 и 21.
– Матросы и офицеры?
– Да. Столько на данный час арестовано и находится под следствием. Смотрите дальше.
Отложив списки в сторону, я приступил к чтению следующего документа. В нем чьим-то аккуратным почерком офицерское тайное общество было уже разбито на таблицы по принадлежностям к родам войск, частям и подразделениям. Быстро пробежав глазами списки, я понял, что основу общества составляли морские офицеры, но даже не это было главным, а другое – около половины из них являлись офицерами императорского гвардейского экипажа, которым командовал великий князь Кирилл Владимирович. Я поднял глаза на Мартынова. Теперь мне была понятна причина его нежелания являться перед грозными очами самодержца российского. Я усмехнулся.
– Свиты Его Императорского величества контр-адмирал, великий князь Кирилл Владимирович. Думаете, к нему ниточки ведут, Александр Павлович?
– Вы так спокойно говорите об этом, Сергей Александрович, что мне только этому остается удивляться.
– Что вы так осторожничаете? Это только косвенная улика, причем никак не указывающая на прямую причастность великого князя к мятежу.
– Еще бы мне не осторожничать, ведь меня вчера на совещании и так виноватым во всех грехах сделали. Если бы не вы…
– У вас все, Александр Павлович?
– Нет, – тут он на секунду запнулся и при этом автоматически поморщился, что говорило о том, что ему не сильно хотелось сообщать мне эту новость. – Группа жандармов, посланная по адресу, пришла арестовать капитана первого ранга, а там – труп с простреленной головой. Все бы ничего… если бы не его предсмертная записка. Возьмите и делайте, что хотите! Говорю сразу: о ней ни в каких официальных документах не упомянуто!
Я взял половинку оторванного листа бумаги, на котором неровными буквами было написано следующее: «Грех тяжелый я взял на душу, грех предательства. Сколько мог, сдерживал себя, пытаясь доказать себе, что поступаю правильно, но Бог, видя неправедное дело, покарал убийц. Я, один из них, решил, что не достоин дальше жить. Дав клятву, я не могу назвать имен, поэтому скажу только одно: бойся, государь, родной крови. Прощения не прошу, ибо деяния мои не искупят вины моей ни перед Богом, ни перед людьми».
– Кто такой?
– Валентин Владимирович Сикорский, командовал крейсером…
– Неважно! Что еще?!
– Еще три самоубийства за эту ночь. Гвардейский подполковник, генерал, капитан второго ранга. При них записок не было.
– Спасибо, Александр Павлович. Я пошел.
Спустя десять минут я входил в кабинет императора. Тот выглядел уставшим, но уже намного более сдержанным и спокойным, чем вчера. Наш разговор, как я и думал, начался с мятежа.
– Какие у вас новости по вчерашним событиям, Сергей Александрович?!
– Вот папка, которую мне передал генерал-майор Мартынов, а это моя докладная записка. Ко всему этому приложена предсмертная записка одного из руководителей мятежа. Вы посмотрите сейчас?
– Предсмертная? Зачем вы ее мне принесли?
– Почитайте и вы все поймете, ваше императорское величество, – сказал я, а сам подумал: «Если, конечно, захотите все правильно понять».
Спустя двадцать минут папка была захлопнута, а лицо у государя стало задумчивым. Достал папиросу, прикурил. Какое-то время смотрел в пространство, пуская дым, и только потом заговорил:
– Не понимаю, Сергей Александрович! Сначала – генералы, теперь – боевые офицеры. Почему именно те люди, которые должны стоять на страже трона российского, идут против своего государя?!
Я знал, что император питал самые теплые чувства к своей армии. Умел разговаривать с солдатами и офицерами, уважал и ценил генералов, а тут – два заговора подряд, в основе которых стоят именно военные. Хотя в последнем случае он должен был понять мятежников, ведь война до победного конца еще недавно была и его лозунгом.
– И вот вам другая сторона. Именно офицеры спасли жизнь мне и моей семье. Офицеры подполковника Пашутина оказали мне неоценимую услугу – спасли жизни моей семье.
– Ваше императорское величество, у вас намного больше преданных вам людей, чем вы думаете, – поспешил я его успокоить.
– У меня нет в том сомнений, вот только… – он неожиданно замолчал, а потом продолжил, но уже о другом: – Я уже распорядился. Семьи восьми погибших офицеров получат полуторную пенсию и всяческие привилегии. Заслуга остальных офицеров и солдат, принимавших участие… в этом деле, также не будет мною забыта.
Какое-то время мы молчали, потом император раскурил новую папиросу, несколько раз затянулся и неожиданно сказал:
– Из всего этого мне, наверно, следует сделать вывод о том, что мой двоюродный брат, великий князь Кирилл Владимирович, мог быть заодно с мятежниками. Да?
– Прямых показаний против него нет, ваше императорское величество.
Царь задумчиво посмотрел на меня, потом положил потухшую папиросу в пепельницу и какое-то время смотрел на посмертную записку Сикорского, лежавшую сверху папки с бумагами. Снова поднял на меня глаза и сказал:
– Знаете, а я отлично помню все ваши предсказания. Почти дословно. Ведь именно он, по вашим словам, явится 1 марта 1917 года в Государственную Думу во главе Гвардейского экипажа, чтобы предложить свои услуги новому правительству. Видите, как все складывается, Сергей Александрович?
В его словах не было даже намека на угрозу, но она была слышна в его тоне. Похоже, пережитый страх за свою семью у императора перешел в иное качество, но пока трудно было сказать, как оно скажется на самом государе. Какое-то время мы молчали, затем царь тихо, словно проговаривая мысли вслух, произнес:
– За то время, когда мятежники пытались до нас добраться и мы не знали, останемся живы или умрем, я в своей душе пережил тот жуткий ужас… который, наверно, жил во мне в день расстрела нашей семьи, в июле восемнадцатого года. Причем страх не за себя, а за сына, дочерей, жену. Я их очень люблю. Очень… – эти последние слова он произнес с каким-то особым значением, после чего наступило новое молчание, прерванное императором: – Вы все правильно сделали, Сергей Александрович. Идите, отдыхайте.
Спустя четверо суток дело о мятеже можно было считать закрытым. За все это время, хорошо, если мне удалось поспать часов двадцать. Допросы, чтение показаний, обработка и анализ документов – на все это уходила львиная доля времени, но, несмотря на это, у меня нашлось время навестить в госпитале Пашутина. Тот, увидев меня, даже пошутил насчет моего вида, что, лежа в больнице, он выглядит лучше, чем я, здоровый. Вечером пятого дня мне неожиданно позвонили из канцелярии дворца и сказали, что завтра с завершающим отчетом к царю по Кронштадтскому мятежу (таким стало его официальное название) вызван генерал Мартынов. Облегченно вздохнув, я положил трубку. Мне уже порядком надоело играть роль главного следователя Российской империи.
Продолжая жить своей прежней жизнью, я постарался как можно быстрее выбросить все это из головы, тем более что государь в разговорах со мной больше не поднимал этот вопрос. Это было несколько странно для него, потому что именно по таким вопросам он обычно со мной советовался. Уже намного позже мне стало известно, что матросов, принимавших участие в мятеже, сослали на бессрочную каторгу, а офицеров повесили, но даже не это было самым странным, а то, что семьи офицеров-мятежников были лишены дворянства, всех привилегий и сосланы на отдаленные окраины России. По некоторым слухам, дошедшим до меня, мне также стало известно, что многие семьи, имеющие пусть самое дальнее родство с мятежниками, в срочном порядке покидают столицу. Великий князь Кирилл Владимирович, видно, взял с них пример, так как вскоре уехал в Англию.
Неожиданно меня, вместе с остальными солдатами и офицерами, в том числе и погибшими, представили к награде. Пашутин и двое его подчиненных, подпоручик Дворов и штабс-капитан Маркин, а также возглавлявший штурмовой отряд поручик Донской были повышены в званиях. После процедуры награждения у меня состоялся отдельный разговор с государем.
– Я и моя семья благодарны вам за все, что вы для нас сделали, Сергей Александрович. Вот только как мы ее можем выразить?
– Думаю, что у меня есть все, что мне нужно, ваше императорское величество.
– Вы так думаете? Но не уверены, ведь так?
– Так кто знает, что завтра будет? Может, рубль найдешь, а может, сам червонец потеряешь.
– И это говорите вы, провидец? – император весело усмехнулся. – Или правильно: оракул?
– Ко мне это уже не относится, ваше императорское величество. Но вы мне напомнили, что я хотел у вас попросить.
– Вы меня просто заинтриговали, Сергей Александрович. Говорите.
– Как вы смотрите на то, если полиция сменит свои уставные сабли на дубинки.
Император бросил на меня долгий взгляд, потом в две быстрые затяжки докурил папиросу, после чего аккуратно положил окурок в пепельницу.
– В немалой степени очень странная просьба. Вы не находите? Зачем вам это нужно?
– Не мне, а городовым. Им эти шашки нужны так же, как зайцу пятая нога.
– Как вы выразились… Как сравнили… Ха-ха-ха! – отсмеявшись, государь сказал: – Я подумаю. Что еще?
Я залез во внутренний карман и достал изуродованный пулей деревянный ящичек с яйцом.
– Могу я попросить ваше императорское величество помочь мне с еще одним подарком.
Император взял деревянную коробочку, посмотрел на пробитого пулей ангелочка на крышке, открыл, взял в руки то, что было когда-то пасхальным яйцом. Внутри раздалось металлическое бряканье.
– Что там?
– Пуля и то, что осталось от серебряной фигурки девочки-ангела.
– Пуля попала в пасхальное яйцо, когда вы схватились с мятежниками?
– Да. Подарок я сунул во внутренний карман пальто, где он принял на себя пулю, выпущенную из револьвера.
Император бросил внимательно-осторожный взгляд на сломанную игрушку, а потом неожиданно сказал, уже глядя на меня:
– Серебряный ангел спас вам жизнь. Вам это ничего не говорит?
– Говорит, но только о счастливой случайности, ваше императорское величество.
– Как сказать, Сергей Александрович, как сказать.
По задумчивому выражению лица государя мне стало понятно, что он уже связал пулю, серебряного ангелочка и «ангела с железными крыльями» воедино. Император положил исковерканное пасхальное яйцо на стол, а затем нажал кнопку электрического звонка. На пороге появился дежурный офицер.
– Исполните все, что вам скажет Сергей Александрович. Идите, – как только адъютант скрылся за дверью, император вдруг неожиданно обратился ко мне строками из Библии: – Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам.
– Это что? – удивленно спросил я его.
– Это? Это строки из Нового завета. От Матфея, – пояснил он мне, но увидев, что до меня опять ничего не дошло, мягко улыбнулся и сказал: – На сегодня все, Сергей Александрович. Идите.
Какое-то время я пытался понять, что может означать цитата из Библии, но, несмотря на многочисленные попытки переложить церковное изречение на нормальный язык, они не принесли успеха. Не успел я прийти домой, как раздался звонок. Поднял трубку.
– Сергей Александрович, здравствуйте! – раздался в трубке голос отца Светланы. – Вы тогда так таинственно исчезли. И не телефонируете.
– Здравствуйте, Михаил Васильевич! Извините. Поверьте, были дела, причем весьма серьезные.
– Верю. Извините меня великодушно, если, возможно, отрываю вас от важных дел, но мне очень хотелось бы знать, что тогда произошло со Светой. Все эти дни она вся на нервах, напряжена и молчит. Понимаете, я ее отец, и мне просто необходимо знать, что происходит с моей дочерью!
– Ничего страшного, Михаил Васильевич. Вы же знаете, что за день был тогда. Стрельба какая-то недалеко от вас была. К тому же ее бывший жених бросил ее на улице в разгар этого хаоса. Она вам говорила об этом?
– Да. Только… вскользь. Гм. Валентин… Вы знаете, что его тело нашли то ли в казармах, то ли рядом с местом, где располагался Екатерининский полк, где, как вы говорите, стреляли. Какое горе для родителей! Я ведь его отца с детства знаю! Мы еще… Извините! Так вы считаете, что дочь просто так сильно испугалась?
– Думаю, да, – несколько туманно выразился я.
– Даже не знаю… Если только дело в этом… Но вы мне правду говорите? У меня душа не на месте, как-то все тревожно.
– Не волнуйтесь вы так! Скоро все придет в норму. Еще день-два…
– Знаете, Сергей Александрович, вы толком так ничего и не сказали, а на сердце уже легче. Тогда у меня к вам еще один вопрос есть. Вы сказали: стреляли тут у нас, а среди людей слухи ходят, что моряки из Кронштадта на царя пошли?
Нельзя было удержать в полной тайне, что произошло, так как об этом знало слишком много людей. Начиная с прислуги во дворце и кончая солдатами и офицерами батальона Махрицкого. Несмотря на жесткие запреты, слухи о группе матросов-анархистов, решивших заставить царя отречься от престола, все же расползлись по столице, но – ничем не подтвержденные (газеты молчали) – скоро потеряли свою актуальность и затихли. То, о чем сейчас спрашивал Антошин, были своего рода отголосками тех слухов.
«Вот только почему он спросил у меня об этом? Знает или только догадывается?»
– Откуда мне знать такие подробности, Михаил Васильевич? Помилуйте, где император, а где я! Вы лучше скажите: как там именинница?
Михаил Васильевич хмыкнул.
– Этой егозе все нипочем! Подарки. Подруги. Это мы, взрослые, все переживаем, что да как, а дети к жизни проще относятся.
– Подарок за мной.
– Ну, раз все хорошо… Господи! Чуть не забыл! Я еще чего звонил! Вы когда к нам в гости придете?! Без отказа, Сергей Александрович, иначе не будет мне жизни в собственном доме!
– Как скажете, так и приду, Михаил Васильевич.
– Тогда я с дочками посоветуюсь и вам перезвоню. Договорились?
– Жду звонка.
Не успел я положить трубку, как телефон снова залился трелью.
– Слушают вас.
– Мне нужен господин Богуславский. Сергей Александрович, – раздался в трубке незнакомый мужской голос.
– Это я. С кем имею честь говорить?
– Слепаков Вениамин Степанович. Заведующий отделением вкладов и кредитов в Русском банке для внешней торговли. Беспокою я вас вот по какому поводу, господин Богуславский. К нам сегодня поступила крупная сумма денег, хозяином которых назначены вы.
Откуда появились деньги, догадаться было несложно. Благодарность императора. Несколько секунд размышлял: отказаться или принять? Потом решил, что деньги у меня почти на исходе, да и как-то невежливо будет отказаться.
«Раз шубу с царского плеча не попросил, значит, деньгами брать придется», – подвел я итог и спросил:
– Какая сумма?
– Если пожелаете, мы можем прислать вам на дом клерка с выпиской, господин Богуславский, – ушел от ответа заведующий отделом. – Но лучше будет, если вы назначите день и время своего прихода к нам. К тому же так будет проще уладить нам с вами некоторые бумажные формальности. Поверьте, это не займет много времени.
– Буду у вас через два часа. Устроит?
– Замечательно! Адрес: Большая Морская улица, дом номер восемнадцать. При входе назовете свою фамилию, и вас ко мне проводят. Ждем вас, господин Богуславский.
Приведя себя в порядок, в назначенное время я вошел в помещение банка. Не успел назвать свою фамилию, как меня со сладко-приторной улыбкой, взяв аккуратно под локоток, проводили в кабинет заведующего. Заведующий оказался осанистым мужчиной, аккуратно постриженным, с холеной густой бородкой и такими же ухоженными усами. Хорошо сидящий коричневый в полоску, пошитый у дорогого портного, костюм, золотая заколка с бриллиантом и тонкий запах французского одеколона – все это говорило о том, что этот человек придает особое значение своему внешнему облику. Не успел я переступить порог кабинета, как он, обогнув стол, торопливо пошел мне навстречу, сияя ослепительной улыбкой.
– Еще раз здравствуйте, господин Богуславский. Присаживайтесь! Курите? Нет. Хорошо. Чай? Кофе? М-м-м… К кофе, если желаете, могу предложить рюмочку…
– Благодарю вас за заботу, но я бы предпочел перейти сразу к делу.
– Как скажете! – он нагнулся к столу и подтянул к себе черную, из тисненой кожи, папку. На ней золотыми буквами было напечатано «Для бумаг». – Вот здесь все ваши документы. Прошу!
Я перелистал бумаги.
«Ого! Четверть миллиона золотом. Расщедрился, царь. Мне этой суммы до конца жизни хватит».
– Где нужно расписаться?
– Здесь. Здесь. И вот здесь. Еще тут. Эти бумаги в двух экземплярах.
Закончив формальности, я вернул папку банковскому служащему. Тот аккуратно переложил их, потом достал два листа и передал мне.
– Это ваши экземпляры, господин Богуславский. Какие у вас будут пожелания? – увидев вопрос в моих глазах, продолжил: – Назначите дни посещения нашего банка? Будут ли оговорены суммы, которые вы будете снимать? Как изволите получать? В золоте или ассигнациях?
– Двадцать пять тысяч переведите на счет Богуславской Валентины Михайловны. Дайте бумагу, я напишу ее адрес, – закончив писать, отдал заведующему бумагу, после чего, немного помедлив, сказал: – Теперь насчет одного женского монастыря… Знаю его название, но не знаю, имеет ли он банковский счет.
– Назовите его.
После того, как я произнес название монастыря, заведующий позвонил, а еще спустя пять минут прибежал банковский служащий с бумагами. Слепаков быстро пробежал их глазами, потом повернулся ко мне.
– Да. Мы можем это сделать. Вы какой хотите сделать перевод? Именной или общий?
– Именной. На имя Богуславской Натальи Александровны. Двадцать пять тысяч рублей.
– Оформление всех бумаг займет некоторое время, господин Богуславский. Савкин, проводите господина в комнату отдыха.
Банковский служащий быстро подошел к двери и предупредительно распахнул ее передо мной, а спустя какое-то время меня снова проводили в кабинет заведующего. После оформления и подписания всех документов я поднялся. Вслед за мной поднялся со своего места хозяин кабинета. На его лице снова расцвела улыбка.
– Всего вам хорошего, господин Богуславский. Помните, мы все готовы сделать для наших уважаемых клиентов!
На улицу я вышел уже богатым человеком. Основная проблема, которая имела привычку время от времени появляться, похоже, исчезла навсегда. Подозвав извозчика, сел, сказал адрес, а сам стал думать, куда мне потратить деньги. Уже на подъезде к дому, пришел к неутешительному выводу: ничего такого, что мне просто необходимо в жизни, оказывается, не было. В голове преобладали совсем другие мысли, простые и обыденные. Купить себе маузер. Докупить патронов. Закатить шикарный ужин в ресторане для Пашутина. Пожертвовать денег отцу Елизарию. Костюм пошить светлый, для лета.
«Вроде все… Ох, ты! Чуть не забыл! Еще пятьдесят… нет, семьдесят тысяч надо перечислить в Аэродинамический институт и тридцать – конструкторскому бюро при институте. Завтра протелефонирую в Москву и узнаю, куда перевести деньги, а заодно предупрежу: если финансы уйдут не по назначению – откручу головы. Пусть знают… – щелкнув замком входной двери, я вновь услышал в глубине квартиры телефонный звонок. – Да что за день такой сегодня!»
Не раздеваясь, подошел к телефону. Снял трубку.
– Слушаю!
– Здравствуйте, Сергей Александрович!
– Здравствуйте, Светлана Михайловна. Извините за внезапное исчезновение, но, к сожалению, я не всегда волен над своим временем. Как ваше самочувствие?
– Хорошо. Когда отец сказал, что нашел вас, я решила вам позвонить.
– Судя по всему – меня ждет приглашение в гости. Я прав?
– Правы. Ведь я вас так и не поблагодарила, Сергей Александрович. Все думаю, какие слова найти…
– Извините, что перебиваю, но не ломайте над этим голову. Не стоит. Вы себя хорошо чувствуете – и я рад.
– Вы, как всегда, идете прямо к цели, Сергей Александрович. Пусть так. Приходите к нам в субботу. В шесть вечера. Вам удобно?
– Договорились. До свидания, Светлана Михайловна.
Спустя день, в назначенное время, я подошел к дому Антошиных. Кузьмич открыл мне ворота и сразу отрапортовал:
– Доброго вам дня, Сергей Александрович. Михаил Васильевич еще не приехали. Дома только барышня Светлана Михайловна.
– А Лиза?
– Ее тоже нет. На танцах младшая барышня еще пребывает. У нее сегодня урок.
«Странно. Мы же вроде ее праздник догуливать собрались. Или я не так все понял?»
Постучал во входную дверь. Мне открыл лакей.
– Проходите, господин Богуславский. Светлана Михайловна ждет вас в гостиной.
Когда я вошел, она стояла у окна. Девушка сразу повернулась ко мне, застыла на какое-то мгновение. Мне показалась, что она немного смутилась.
– Здравствуйте, Светлана Михайловна.
– Здравствуйте, Сергей Александрович. Присаживайтесь.
– Если вы не против, постою с вами у окна. Михаил Васильевич еще на работе?
– Он будет позже. Я вас просила приехать несколько раньше, так как хотела поговорить с вами. Один на один.
– Слушаю вас внимательно, Светлана Михайловна.
– Несмотря на ваши возможные возражения, мне хочется лично поблагодарить за то, что вы для меня сделали. Не знаю, чтобы со мной было, если бы не вы! Все что произошло… Нет! Не так! Моя жизнь с того дня как бы разделилась надвое. Мир, в котором я жила, в одночасье стал детским и наивным. Я ведь верила людям! Теперь я… начинаю их бояться. Зачем им делать такое?! Это противно и мерзко! Извините, я, наверно, сумбурно говорю. Но вы понимаете меня?!
– У нашего с вами мира, Светлана Михайловна, тысячи лиц. Они все разные, есть радостные, есть довольные, спесивые, ханжеские, счастливые. А есть уродливые лица. Поэтому просто считайте, что мир на какое-то время повернулся к вам своей уродливой ипостасью. Глянула она на вас и пропала, растворившись во множестве своих обличий.
– Вы очень необычно говорите, Сергей Александрович. Мне как-то пришлось быть на творческом вечере, там нечто подобное говорили декаденты-символисты.
– Мне даже слышать о них не приходилось.
– Даже как-то странно слышать от вас такие яркие и необычные слова. Обычно вы прямой и резкий в своих суждениях. Знаете, мне кажется, я начинаю вас понимать!
– Это в вас говорит чувство благодарности ко мне. Мы разные люди. Это…
– Это вы так считаете, Сергей Александрович?! – голос у нее был режуще-ясный и холодный, как зимнее морозное утро.
Я даже несколько оторопел от подобного тона и неожиданного намека на признание. Вот только кто его знает: признание ли это?
– Вы… вы не человек, а ледокол, который раздвигает льдины! Он тоже большой и мощный. И помогает людям. За это ему все благодарны! Но это громадный пароход, а если таков человек?
Честно говоря, мне так и не удалось понять ее аналогии. Прусь вперед, как тот ледокол, и не обращаю ни на кого внимания? Или именно на нее?
– Гм! Разное приходилось о себе слышать, но сравнение с ледоколом явно для меня что-то новое.
Девушка покраснела.
– Господи, что я говорю! Извините меня, пожалуйста! Я пыталась сказать… Просто извините меня! Все никак не могу отойти от того ужаса!
– Ничего страшного. Знаете, я хорошо понимаю вас, потому что, в свое время, мне пришлось пережить не менее страшный кошмар. Причем он длился не минуты или часы, а… Знаете, давайте поговорим о чем-нибудь другом, более приятном. Хорошо?
Некоторое время она испытующе смотрела на меня, явно желая слушать продолжение, но потом вдруг сказала:
– Вы не поверите, но я вам в какой-то мере завидую.
– Мне? Почему?
– Вы, с вашей волей и внутренней силой, не стали бы сутками бороться с этим кошмаром, а задушили бы его в мгновение ока, – немного помолчав, добавила: – Пожалуйста, не обижайтесь на меня за то, что я сравнила вас с ледоколом. Просто не знаю, что на меня нашло!
– Ледокол – это нечто громадное и гудящее в тумане, – я решил сказать какую-нибудь глупость, надеясь если не развеселить, то хотя бы отвлечь девушку от мрачных мыслей. – Даже как-то странно нас сравнивать, тем более что обычно я кажусь себе большим, добрым, плюшевым медведем. Правда, есть сходство?
– Вы?! Похожи… на игрушечного медведя? – удивление прошло, и в ее глазах загорелись веселые огоньки. – Плюшевый медведь?! Ой, не могу! Ха-ха-ха!
Закончив смеяться, она расслабилась и уже с каким-то лукавством в голосе спросила:
– Вы когда ворвались туда… то крикнули нечто странное, но эти слова мне почему-то врезались в память. «Светлана Михайловна, закройте глаза и постарайтесь расслабиться! А вы, господа, получайте удовольствие!» Почему вы так странно сказали?
Теперь у меня появилось желание засмеяться, и я с трудом подавил готовый вот-вот вырваться смешок.
– Гм! Да просто… случайно вырвалось. Не спрашивайте, потому что уже сам не помню, к чему это все сказал.
Не объяснять же девушке начала двадцатого века смысл пошлого анекдота из будущего, каким-то образом всплывшего у меня в памяти в тот самый момент. Все же женским чутьем она уловила скрытую подоплеку в моем оправдании, естественно, приняла ее на свой счет и смутилась. Мне как галантному кавалеру снова пришлось прийти на помощь.
– Как ваша школа, Светлана Михайловна?
– Сегодня второй день как пошла на занятия, а так сидела дома, – при этом было видно, что она отвечает мне автоматически, явно думая о чем-то другом.
– Как поживает отец Елизарий?
– Хорошо, – ответила она, а уже в следующую секунду неожиданно спросила меня: – Вы же тогда… видели меня?
При этом вопросе ее щеки стали наливаться краской.
«Так вот в чем дело. Видел ли я ее стройные ножки?»
– Отрицать не буду, – постарался я ответить как можно более официальным тоном, без какого-либо намека на игривость.
– Вы потом ту фразу сказали…уже на улице. Наверно, хотели ободрить меня, дать прийти в себя. Да?
– Конечно, мне хотелось вас встряхнуть, но при этом я не мог не подчеркнуть совершенства вашей фигуры.
Несмотря на изящную обтекаемость фразы, девушка покраснела, как маков цвет, и опустила глаза.
«А ведь мог остановиться на первой половине фразы. Что теперь ждать?»
Ответ на мой мысленный вопрос оказался неожиданным. Девушка резко подняла голову, посмотрела мне прямо в глаза и вдруг сказала:
– Ведь я вас толком так и не поблагодарила! – затем приподнявшись на цыпочках, неожиданно закинув мне руки за шею, обняла, поцеловала, потом также порывисто и резко отступила на два шага, не поднимая глаз. Несмотря на быстроту и неожиданность, я все равно мог поклясться, что, когда наши взгляды встретились, в глубине ее зеленых глаз плясали озорные бесенята.
«Ух, ты! Не ожидал!» Только я так подумал, как внизу громко хлопнула дверь и раздался громкий голос хозяина дома:
– Аглая! Я пришел! Как там наш ужин?!
Девушка, услышав голос отца, занервничала и торопливо сказала:
– Извините меня, Сергей Александрович. Вы с отцом пока поговорите, а я позже приду.
– Хорошо, Светлана Михайловна. Буду вас ждать.
Она развернулась и пошла, слегка покачивая бедрами с чисто женским изяществом, заложенным самой природой.
«И дети у нее будут такие же красивые, как их мама», – глядя ей вслед, подумал я и вдруг почувствовал нечто похожее на смущение, чувство, которое у меня уже давно атрофировалось. По крайней мере, я так считал до этой секунды.
Глава 8
Наши отношения с государем после Кронштадтского мятежа внешне не претерпели никаких изменений, но при этом получили какую-то внутреннюю крепость. Я искренне переживал за него и его семью и работал как проклятый, чтобы хоть как-то исправить свою ошибку. Император понимал это и старался всячески показать, что по-прежнему доверяет и ценит меня. Первым доказательством этого стало увеличение моей охраны, теперь, насколько я мог судить, за мной ходило не менее трех-четырех агентов наружного наблюдения. Отметил это мельком, так как если раньше, с непривычки, меня тяготило их присутствие, то теперь я не замечал их, как в упор не видишь дворовую скамейку, проходя мимо нее в трехсотый раз. Второй новостью для меня стал особый циркуляр, вышедший из дворцовой канцелярии и предписывающий городским и военным властям столицы оказывать в случае необходимости любую помощь в действиях поручику Богуславскому Сергею Александровичу. Узнав о подобном документе, я только пожал плечами, так как не видел в нем особого смысла.
По-прежнему я приезжал во дворец только по вызову государя, причем не для того, чтобы разрешить острый или неприятный вопрос, как бывало раньше, а по большей части для обсуждения той или иной проблемы, причем, как выразился однажды Романов, его в подобных случаях интересовал «мой необычный взгляд на обычные вещи». Император, похоже, не особенно горевал, что утратил оракула, так как его, похоже, вполне устраивала моя роль в качестве «ангела-хранителя». В отличие от государя, определившего меня на роль советника, я сам был полон внутренних сомнений, так как не в таком ракурсе представлял свою дальнейшую жизнь. К тому же все, что задумал, было выполнено, поэтому передо мной нередко вставал вопрос, на который я до сих пор не знал ответа: мне что, до конца жизни быть привязанным к престолу, время от времени подталкивая Романова по тем направлениям в науке и технике, которые получат ведущее положение в будущем?
«Кто я есть? – в который раз снова спросил я себя. – Советник? Отчасти, так как царь и сам прекрасно с государственными делами справляется. Телохранитель из меня тоже никакой. Была уже возможность убедиться. Правда, некоторые господа определили меня на должность царского палача, но и с этим не согласен, причем категорически. Гм. Подумаем… – и я стал перебирать в памяти, что мне удалось сделать за последний год. – Два конструкторских бюро и кое-какие социальные улучшения в жизни народа. Ну… еще с десяток нововведений. Основная моя заслуга… гм…. Если ее можно таковой считать – разгром революционного движения в России и подавление двух военных мятежей. Инициатор нескольких десятков крупных уголовных процессов по особо крупным делам и возврат государству около тридцати миллионов рублей. Что еще? А, вспомнил! Основатель карательного органа, наподобие немецкого гестапо, созданного из российской политической полиции. Если посмотреть с этого ракурса, то я выгляжу при царе… каким-то злым гением. Нет, в этих словах слишком много пафоса! Думаю… что больше похож на свирепого пса, охраняющего хозяйский дом, а если взять поправку на революционную терминологию, то на цепного пса самодержавия».
Неожиданно зазвонивший телефон прервал мои размышления. Подобные вечерние звонки стали уже привычным атрибутом моей жизни. Он мог означать только одно – завтра мне надо быть у государя. Подняв трубку, я выслушал предложение прибыть завтра в 16:00 во дворец. Уведомив чиновника, что прибуду в назначенное время, повесил трубку на рычаг и вдруг неожиданно почувствовал, что желание размышлять на тему о том, как мне жить дальше, пропало. Впрочем, такое со мной нередко бывало и раньше.
Пошел на кухню, где заварил себе крепкий чай с лимоном, после чего вернулся в гостиную, где меня ждала кипа газет, которые теперь я старался покупать каждый день.
Через них я старался понять, что делается в стране, как идут изменения и нововведения в жизни людей, в промышленности, в сельском хозяйстве, постепенно учась читать сквозь строки, что в какой-то мере помогало понять и разобраться в жизни Российской империи. Заодно взял для себя за правило делать самому для себя краткий аналитический обзор того, что происходит в стране и за ее рубежами. Меня мало интересовали вести с фронтов, а еще меньше светская хроника. Иногда, чтобы отвлечься, просматривал рубрику различных, в том числе и брачных, объявлений.
После того, как я быстро пробежал глазами по передовицам, стало понятно, что германские войска, оккупировав треть Франции, наконец остановили свое продвижение. Причем, это было очевидно, остановка наступления германцев была вызвана не яростным сопротивлением противника, а подтягиванием тылов, которые просто не успевали за стремительными ударами германских армий. Уже сейчас многие журналисты писали о формировании временного правительства в Париже, которое, возможно, станет мостиком для будущих переговоров о мире.
Взял новую газету. В глаза сразу бросился заголовок: «Быть или не быть Австро-Венгрии?» Читать не стал, так как знал ситуацию на австрийском фронте. Ни для кого новостью не было, что Австро-Венгрия делает всяческие попытки выйти из войны с Россией путем переговоров, хотя при этом все знали, что они просто обречены на провал, так как Николай II, отдав Прибалтику и Польшу, собрался заставить Франца-Иосифа расплатиться за понесенные потери. И тот прекрасно это понимал. Несмотря на то, что никаких военных подвижек на русско-австрийском фронте последние недели не наблюдалось, австрийские генералы прекрасно знали, что как только дивизии, некогда стоявшие на Восточном фронте, будут переформированы и оснащены, положение на фронте может измениться в один миг. Пробежав глазами по газетным строчкам и наткнувшись на военный обзор о состоянии русской армии, с удовлетворением отметил, что на сегодняшний день около семисот тысяч солдат были демобилизованы.
Россия, если можно так представить, сейчас выглядела, как человек, который долго болел, но сильный организм наконец сумел преодолеть болезнь, и сейчас тот быстро шел на поправку. Утвердилась и прочно встала на ноги монархическая власть, так как после большой чистки в рядах оппозиции сейчас некому было раскачивать трон и подстрекать народ к возмущениям. Да и доверия у людей к революционерам больше не было, после того, как они, на поверку, оказались самыми, что ни есть «врагами народа».
Вместе с этим народ почувствовал царскую справедливость, не говоря уже о знати, военной и промышленной элитах, которые получили весьма веские доказательства, что как перед Богом, так и перед царским судом теперь все равны. Все крупные контракты, военные или гражданские, теперь шли не на откуп отдельным лицам за взятки, а были выставлены через конкурсы, где соискатель должен был предложить наиболее выгодные условия сделки. Раньше этим нередко пользовалась царская родня, отдавая большие и выгодные заказы за хороший куш, но теперь этот путь для них был закрыт. К тому же продолжали действовать контрольные комиссии по проверке закупок для нужд армии. Моя первичная идея обрела официальный статус и продолжала работать в качестве отдельного департамента, получившего название контрольных ревизий.
Скользнув глазами по разделу светских новостей, бросил беглый взгляд на колонку криминальной хроники и уже собирался перевернуть лист, как взгляд зацепился за небольшую статью. В ней писали о завершении судебного процесса по делу военно-промышленного комитета. К этому делу я тоже приложил руку. Пробежал вскользь по строчкам.
«Хм. Семь его членов были приговорены на различные сроки тюремного заключения за хищения и взятки. Ну и ну, господа судейские. Такое дело проср… Да посади из этой банды хоть двадцать человек, и то мало будет! Эх ты, российское правосудие, вороватое и неповоротливое!»
Впрочем, мое недовольство было больше показным, так как, запустив уголовный процесс, я больше рассчитывал на его резонанс в народе, что люди, прочитавшие это, будут радоваться, считая это очередным проявлением царской справедливости. Если раньше они без особой надежды говорили: Бог их накажет, то теперь уверяли друг друга, что царь им всем пропишет ижицу – будут знать, как воровать.
На последних полосах обычно были напечатаны короткие заметки, реклама и различные объявления. Иногда они были забавны, иногда откровенно смешны, поэтому я нередко просматривал их. Вот и сейчас пробежал по некоторым из них глазами:
«„Ваньки“ окончательно взбесились. Нет в Петрограде жителя, который не плакался бы и негодовал на извозчичье засилье. Завидев в руках нанимателя хотя бы пятифунтовый пакет, так требуют рубль за полуверстное расстояние, а три рубля – на Балтийский или Варшавский вокзал из центра города и три с полтиной на Финляндский или Приморский. Всякое усовещание вызывает у них лишь наглую усмешку».
«В кофейнях Филиппова еще на пятачок подняли цену на стакан чая. Теперь стакан чая уже стоит 20 копеек. Нужно же им как-то заработать 400 процентов».
«Кривые и уродливые носы могут быть исправляемы и улучшаемы у себя дома! Без боли хирургической операции вы можете исправить себе фасон носа. Моя носовая машинка построена на научных основах, действует аккуратно и вполне соответствует своей цели. Она применима ко всем носам. Высылается с подробными инструкциями наложенным платежом за 5 рублей».
«Милый друг! Серьезно и искренне зову к красивой семейной жизни чуткую женщину со средствами. Лета, наружность, национальность безразличны, но сердечность, стремление ко всему хорошему, светлому и радостному – обязательны. Цель – брак. Я провинциал, 28 лет, сейчас живу в Петрограде, совершенно одинок, круглый сирота, интересной внешности, ласкового, задушевного характера…»
Когда я зашел в кабинет после доклада адъютанта о моем прибытии, император оторвал взгляд от бумаги, которую читал и попросил:
– Сергей Александрович, присядьте. Я скоро.
Мне было известно, что император крайне тщательно относился к своей работе, если так можно назвать управление государством. Будучи человеком аккуратным, он выполнял свои обязанности со всей тщательностью и даже педантичностью, хотя и считал это весьма утомительным занятием, как он мне когда-то признался. Личного секретаря Николай II не имел, предпочитал делать все сам, внимательно читая и изучая все бумаги и документы, попадавшие на его стол. Закончив читать, он положил бумагу и закрыл папку.
– Сергей Александрович, как вы думаете, император Франц-Иосиф…
– Он умрет 21 ноября 1916 года! – неожиданно и резко оборвал я его.
Это было не только прямым нарушением придворного этикета, но и довольно грубо по отношению к человеку, как своему собеседнику, но мне сейчас было не до правил вежливости, так как я пытался понять, почему эта дата смерти пролежала у меня в голове столько времени, не подавая о себе никаких вестей. Во время своей болезни мне приходилось читать много и без всякой системы, так что, скорее всего, я обладал более обширной информацией по этой эпохе, и не только в плане сражений Первой мировой войны. Только я пришел к этой мысли, как ее тут же перебило громкое и удивленное восклицание Николая II:
– Как вы это узнали?!
– Честное слово! Даже не знаю, как это получилось!
В моем голосе было столько откровенного удивления, что император мне сразу поверил. Он задумался на какое-то время, а потом попытался внести свой вклад в объяснение этого факта:
– Гм! Может, ваш дар себя так… по-новому, проявляет?
Я пожал плечами. Это было новое прямое неуважение к государю Российской империи, но мы оба этого не заметили, так как пытались каждый сам по себе разгадать неожиданно возникшую загадку. Я пытался вспомнить, что мне еще известно об Австро-Венгерской империи, а он, очевидно, думал о новых возможностях «ангела-хранителя». Какое-то время мы провели в молчании, пока, наконец, император не произнес задумчиво:
– Гм. Осталось две недели до его смерти. Надо этим воспользоваться… Вот только как?
– Наследники у него есть, ваше императорское величество?
– Прямых нет, так что думаю, им станет эрцгерцог Карл.
– Если его умыкнуть на какое-то время, то наступит безвластие и страна сама по себе развалится как карточный домик.
– Сергей Александрович, мне уже давно известно, что у вас нет уважения к родовитости и титулам! Но всему есть предел! В жилах эрцгерцога течет кровь Габсбургов! А вы… – Он ожег меня гневным взглядом, но уже в следующий миг резко оборвал себя. Видимо, моя каменная физиономия, напомнила, что говорить мне о таких вещах бесполезно. Достал папиросу, закурил, после чего продолжил: – Больше не хочу от вас ничего подобного слышать. Слышите: никогда! У вас что-нибудь есть ко мне?
– Вы начали говорить об императоре Австро-Венгрии, а затем прервались, ваше императорское величество.
– Ах, да! – По лицу императора скользнула тень недовольства. – Не будем сейчас об этом. Тут надо подумать, а пока у меня к вам есть другой вопрос. Мне подало прошение… скажем так… торговое сообщество на разрешение вести торговлю с Германией. Как вы на это смотрите, Сергей Александрович?
– Что вас смущает, ваше императорское величество? Боитесь поранить нежные чувства бывших союзников? Если так, то могу вас успокоить: Англия на протяжении всей истории была врагом России, просто время от времени прячется под маской вечной дружбы! Франция… несколько другое дело, но в данном случае мы с ней по разные стороны баррикады, поэтому будем исходить из того, что есть.
– Вы слишком резки в своих суждениях! Рубите с плеча, забывая о том, что мы первыми поступили нечестно, заключив тайный договор с Германией! Они вправе упрекать нас! Они… Хорошо, оставим это. Значит, вы считаете подобные отношения непредосудительными?
– Нет. Насколько я могу судить, это ведь не военные, а продовольственные поставки. Да?
– Германцы хотят зерно, муку, фураж, металл.
– В таком случае пусть дают нам вагоны, паровозы, станки, автомобили и к ним запчасти… Вот что еще! Скажите, а мы не могли бы каким-нибудь образом попросить переехать в Россию некоторых немецких инженеров?
– Сергей Александрович, вы меня временами просто поражаете! А германцы нам зачем?
– Скажу прямо. В будущем некоторые из них станут ведущими военными инженерами аэропланов и оружия в Германии.
– Исходя из ваших слов, я должен понять, что вы продолжаете прозревать будущее?
– Нет. Просто некоторые старые видения мне стали понятны только сейчас.
Император какое-то время испытующе посмотрел на меня. Он давно уже понял, что я не все ему говорю. Вот только почему? И опять его мысли возвращались к версии «ангела с железными крыльями». Может, все, что делает Богуславский, является частичкой Божьего промысла, которого человеческим умом и понять никак нельзя? Если так, то пусть все остается по-старому. После того, как я проиграл в голове возможный вариант столь пристального внимания государя к своей особе, длинная пауза завершилась вопросом:
– Вы знаете их фамилии?
– Вилли Мессершмидт, Хуго Юнкерс, Луис Штанге и Генрих Фольмер.
– Вы считаете, если мы сумеем уговорить перейти их на нашу сторону, то они создадут свое оружие у нас?
– Надеюсь на это, ваше императорское величество. В Германии потом найдутся новые талантливые конструкторы оружия, но в любом случае России от этого будет только польза.
Император на мои слова только утвердительно кивнул головой, после чего нажал кнопку электрического звонка. На пороге вырос дежурный адъютант.
– Запишите фамилии, которые сейчас вам продиктует Сергей Александрович.
После того, как офицер сделал записи в блокноте, император приказал:
– Выяснить все про этих людей через наших агентов в Германии. Тайно. Пока нужно узнать, насколько возможна вероятность переезда этих людей в Россию. Идите.
Когда дверь за адъютантом закрылась, император поднял на меня глаза и спросил:
– Кстати, как продвигаются поиски будущих инженеров аэропланов?
– Найдены трое: Поликарпов, Туполев, Ильюшин. Пока зачислены техниками-стажерами в Аэродинамический институт, а с нового учебного года будут учиться в Московском императорском техническом училище. Кстати, хочу похвастаться. В Москве сейчас совершенно новый образец аэроплана собирают.
– Такой, как на вашем рисунке был, Сергей Александрович?
– По телефону много не узнаешь, ваше императорское величество. Им бы еще денег немного выделить, так они бы развернулись по-настоящему.
– Сергей Александрович, вы сами должны прекрасно понимать, какое сейчас положение. Министр экономики говорит, что нужно, по крайней мере, три года, чтобы вернуть промышленность в прежнее русло. Ваши аэропланы сейчас только образцы, и когда их запустят – неизвестно, а России прямо сейчас нужно восстанавливать промышленность и поднимать сельское хозяйство. А затраты на войну? Вы обо всем этом не думали?
– Как ваше императорское величество смотрит на то, чтобы вернуть государству торговлю водкой?
Император бросил на меня хитрый взгляд, смысл которого стал ясен сразу после вопроса:
– Это ваше личное мнение, или вы просите по чьей-либо просьбе?
– Из вашего вопроса становится понятным, что просители у вас уже были. Нет, я ни за кого не прошу, просто считаю, что продажа казенной водки – это наиболее простой и действенный способ наполнить казну.
– А вот министр финансов Петр Львович Барк так не думает.
– Любому финансисту известно, что наибольшее пополнение в казну идет от продажи водки. Если он так не думает, значит, он дурак или скрытый враг.
– Нет. Только не это. Петр Львович умный и знающий человек, просто у него есть твердые принципы, которыми он руководствуется в своей жизни.
«…и которые он навязал вам, гражданин Романов!» – добавил я мысленно к этой фразе, после чего сказал:
– Человек, занимающий такой пост, должен руководствоваться интересами державы, а не своими принципами. Ваше императорское величество, государству нужны деньги и рабочие места, а выпуск казенной водки даст нам и то и другое!
Государь какое-то время думал, потом кивнул головой, соглашаясь:
– Хорошо, Сергей Александрович. Сегодня будет отдан приказ канцелярии подготовить указ. У вас еще что-то есть?
– В батальоне Махрицкого по случаю награждения собираются устроить маленькое торжество… – я умышленно затянул паузу, надеясь, что император продолжит ее.
Тот хитро посмотрел на меня, потом фыркнул в пушистые усы, дескать все понятно, и сказал:
– Да-да. Помню наш разговор и глубоко ценю то, что солдаты и офицеры сделали для меня и моей семьи! Вы правы, Сергей Александрович, они заслуживают хорошего праздника! Я буду на награждении!
– Подполковник собирался по этому поводу сделать показательные выступления солдат и офицеров, которые проявят свое мастерство, – я припустил некую таинственность в голос и сразу увидел явную заинтересованность в глазах императора, после чего продолжил: – У него есть люди с довольно интересными способностями. Сам видел, как один из его солдат метает ножи. На расстоянии шесть метров он может пробить яблоко, которое лежит на голове другого человека. Несколько человек мастерски стреляют на звук с завязанными глазами, а один так метает с помощью пращи свинцовые шары, что за двадцать метров…
– А что вы можете показать? – неожиданно перебил меня император.
– Я? – удивился неожиданному вопросу я, так как себя ни в какой роли на подобном представлении не видел.
– Вы! Ведь, насколько мне известно, вы отлично стреляете, а также обладаете смертоносными приемами какой-то японской борьбы. Говорят, толстые доски разбиваете ударами кулака. Это так?
– Так, ваше императорское величество.
– Так, может, вы продемонстрируете эти ваши способности? Я приеду с сыном.
Этими словами он как бы заявил, что возражения не принимаются – будь готов выступить и потешить сына царского.
«Не все же уступать ему, надо и мне чем-то поступиться».
– Постараюсь что-нибудь придумать, ваше императорское величество.
– Вот и отлично, Сергей Александрович. Есть у вас еще что-нибудь?
– Нет, ваше императорское величество. Разрешите идти?
– Идите, Сергей Александрович.
Выйдя из дворца, я нашел извозчика и отправился к отцу Елизарию, которому давно приготовил подарок, да все времени не было навестить. Но тут была одна проблема. Я собирался подарить им пять тысяч рублей, но при этом мне было известно, что священник человек с принципами и запросто может отказаться от денег или отдать в церковную кассу. Впрочем, мысль у меня была, но опять же, как на нее батюшка посмотрит. Хоть убей, но понять характер некоторых его поступков я был просто не в силах. Его попытки быть добрым и справедливым для всего мира казались мне легким помешательством. Думаю, что и в отношении меня у него была такая же проблема, впрочем, все это не мешало нам оставаться в добрых, приятельских отношениях. В их дом я всегда приходил с удовольствием, потому что знал, меня там примут искренне, с теплотой, по-домашнему.
К тому же хотелось переброситься несколькими словами со Светланой. После того неясного полупризнания у нее дома мы встретились несколько раз и то урывками, из-за того, что после мятежа у императора случилось нечто похожее на приступ маниакальной подозрительности. Он мне не говорил об этом, но догадаться было нетрудно, после того, как он попросил меня находиться во дворце, дежуря с офицерами-телохранителями из людей Пашутина. На внешнюю охрану дворца снова поставили гвардейцев, но внутренняя охрана осталась за солдатами Махрицкого. Такое неожиданное решение принял сам император. Все этому удивились (кроме меня), но промолчали. На три дня были отменены все выезды, он старался больше времени проводить с семьей, а вот режим работы не изменил, но принимал только по важным вопросам, требующим его непосредственного вмешательства, но прошло полторы недели – и все вернулось в прежнее русло. На внутренние посты вернулись гвардейцы, а вместе с ними и прежний распорядок дня, вот только меня это не коснулось, я все так же целыми днями пропадал во дворце или сопровождал его в поездках. Именно тогда я заметил в нем изменения. У меня уже не было ни малейшего сомнения в том, что это связано с пережитым за семью страхом. Для окружающих его людей он остался прежним, по характеру и привычкам, человеком, но только мне было известно, что это не так. Указ о смертной казни для офицеров, наказании, бессрочной каторге для матросов, лишение всех прав и высылка семей офицеров-мятежников на самые дальние окраины России был составлен им и им же подписан. Это была самая настоящая месть, но не за себя, а за свою семью, за то, что им довелось пережить.
Когда мне в последний раз довелось говорить со Светой по телефону, она сказала, что на занятия ходит через день, так как сильно простудилась младшая сестра, поэтому шансов встретиться с ней в школе было немного.
Дом и церковь и в более хорошую погоду выглядели неважно, а осенние холодные дожди вытащили наружу даже то, что в более благоприятное время года было скрыто от взгляда. Сырые разводы на стенах, затекший угол дома от протекавшей крыши, а к этому можно добавить все то, что уже давно требует ремонта: покосившаяся дверь, пятна ржавчины на ограде, кирпичи, торчащие из-под штукатурки…
«Ничего. Сделают капитальный ремонт – дом, как новенький, будет и еще сто лет простоит!»
Супругов я увидел сразу, как только вошел во двор, как видно, им привезли дрова, которые они сейчас складывали в поленницу. Увидела меня первой Анастасия Никитична, на секунду замерла, а потом радостно и громко закричала, несмотря на то, что священник был в пяти метрах от нее:
– Петенька! У нас гость!
Отец Елизарий, стоя ко мне спиной и старательно укладывающий ряд на уровне своей груди, даже вздрогнул от громкого крика, после чего резко, не выпуская полена из рук, развернулся, но стоило ему увидеть меня, как теперь он, в свою очередь, радостно воскликнул:
– Гость в дом – Бог в дом!
– Здравствуйте, Петр Николаевич! Здравствуйте, Анастасия Никитична! Как жизнь?! Как здоровье?!
– Доброго вам дня, Сергей Александрович! Живем – не жалуемся! – быстро ответила матушка, тут же скосив глаза на объемистый пакет в моих руках. – А вы, как всегда, не с пустыми руками к нам пришли!
По дороге я зашел в кофейню и прикупил сладкого к чаю, так как знал, что попадья безумно любила сладкую выпечку и пирожные.
– Здравствуйте, Сергей Александрович! В гости пожаловали или в общении с Богом душу облегчить хотите? – поинтересовался священник, все еще не терявший надежды приобщить меня к вере.
– Только в гости. Примете?
Священник бросил на меня чуть растерянный взгляд, но я уже понял, в чем проблема, поэтому сунул пакет его жене, взял полено у него из руки и спросил:
– Поработаем?
Пока священник подбирал ответ, матушка, быстро среагировав, заявила:
– Как закончите, приходите, – после чего направилась к дому. Мы с батюшкой переглянулись, потом рассмеялись и взялись за работу. Когда поленница была уложена, мы вошли в дом, помыли руки и сели за стол. Потянув носом, я спросил:
– Никак, щи? Они у вас отменно удаются, Анастасия Никитична!
Попадья неожиданно покраснела, а потом, словно оправдываясь, сказала, что щи у них сегодня пустые, а уже в следующую секунду стала хвалить соленые грузди, квашеную капусту и огурцы. Дескать, удались на славу! Оглядел я обоих и усмехнулся. Смущение на лице попадьи и нахмуренное лицо отца Елизария сразу сказали о том, что у супружеской четы неприятности. После моего прямого вопроса священник как-то странно закашлялся и стал смотреть в стол. Попадья слегка порозовела, но, несмотря на укоризненные взгляды супруга, все же рассказала, что у них случилось. Все дело оказалось в речи священника на каком-то поповском собрании или съезде, в которой он выступил с инициативой о материальной помощи бедной части населения столицы, за что его там немного морально попинали.
– Людям надо не только помогать найти дорогу к Богу, но и помочь насущными, земными благами, особенно в это тяжелое время. У многих семей из припасов на зиму, кроме картошки и квашеной капусты, больше ничего нет! – посетовал священник. – Вот я и сказал об этом…
– Так вы поэтому сидите без мяса? Все, что могли, отдали голодным? Хм. Благородно, нечего сказать! Вот только, сколько по Питеру бедных и голодных? Тысячи! Десятки тысяч! Вы что, собираетесь своей семьей увеличить их количество?! Ну, ответьте мне, Петр Николаевич!
Священник нахмурился:
– Вам бы любви к ближнему да доброты сердечной прибавить, Сергей Александрович, так цены вам бы не было!
– Это вы не мне, а вашим отцам-настоятелям скажите! Пусть мошной тряхнут, авось простому человеку и легче станет.
Священник отвел глаза, потом тихо и явно нехотя произнес:
– Сказал уже.
У матушки при этих словах лицо стало несчастное, а глаза повлажнели – вот-вот заплачет.
«Похоже, в церковном семействе скандал был. И немалый! Гм. Ай, как я вовремя зашел!»
Достав из кармана пачку денег, я выложил их на стол.
– Это что? – осторожно спросил меня священник, переводя взгляд с денег на меня.
– Деньги. Пять тысяч рублей.
– А зачем вы их принесли? – уже с недоверием и немалой толикой удивления снова спросил меня отец Елизарий. Попадья, в свою очередь, перевела взгляд с денег на меня. В ее взгляде читалось удивление и недоумение.
– Вы же сами только что сказали, что людям надо помогать не только словом, но и земными благами! Вот я и воплощаю ваши слова в жизнь!
Какое-то время священник смотрел на деньги, а потом тихо спросил:
– Вы, наверно, хотите эти деньги пожертвовать во благо церкви или в пользу бедных?
– Еще чего! – после моих слов взгляды супругов снова скрестились на мне. – Это лично вам деньги. На жизнь.
Священник хотел что-то сказать, но сразу не нашел нужных слов и поэтому сделал вид, что у него запершило в горле, после чего громко закашлялся, а вот зато на лице матушки после моих слов заиграла блаженно-счастливая улыбка. Женщина уже представила себе, как ходит по магазинам и покупает новые вещи. А купить было надо многое, глядя на застиранные занавески на окнах и убогую скатерть на столе. Про мебель и говорить не приходилось. На дрова и в печку!
– Мы не можем принять эти деньги, Сергей Александрович. Мне понятно ваше хорошее расположение к нам, но это против моей совести. Не могу я пользоваться благами, когда кругом нищета произрастает! Заберите их!
Не успел он так сказать, как улыбка матушки исчезла, она сразу поскучнела и, опустив глаза, стала выводить пальцем какие-то узоры на ветхой, застиранной скатерти.
«Значит, в ход идет план Б. Поехали!»
– Извините, Петр Николаевич, но я еще не все высказал. Эти деньги я разделил на три части. Из них три тысячи рублей дарю лично Анастасии Никитичне ко дню ангела, который, если я не ошибаюсь, случится через три дня.
При моих словах матушка сначала округлила от удивления глаза, а потом смущенно и радостно заулыбалась.
– Еще тысяча шестьсот рублей выделяю на ремонт церкви, дома и школы. Суммы распределите сами. Триста рублей пойдут на учебники, тетрадки, дрова. Короче все, что нужно для работы школы. Оставшиеся сто рублей на ваше разумение, – после чего пододвинул стопку денег к его супруге, умышленно давая понять этим жестом, что их распорядителем назначаю именно ее.
Пока священник с явным удивлением смотрел на меня, словно видел впервые, матушка, взяв деньги, вскочила… и вдруг забегала по дому. Некоторое время я с удивлением смотрел за ее метаниями, пока она не заметила, что за ней наблюдают, и не остановилась. Мучительно покраснев, тихо и неуверенно сказала:
– Вы не смотрите на меня так, Сергей Александрович. У меня отродясь не было таких больших денег, вот и боюсь за их сохранность. Спрятать хочу… но не знаю куда.
Меня эта наивная прямота, честно говоря, сильно позабавила. Под моей ухмылкой и улыбкой своего мужа женщина покраснела еще больше и теперь стояла растерянная, чуть ли не плача.
– Чем прятать, Анастасия Никитична, вы лучше сначала отложите сумму на покупки. Ведь не выдержите, завтра и пойдете покупать. Не так ли?
Она кивнула головой, потом подошла и присела к столу:
– И не говорите, Сергей Александрович! Нам столько много надо купить, что вы просто не представляете! Пете пальто пошьем хорошее, с бобровым воротником. Мне шубу купим. Потом белье постельное… еще занавески надо сменить, скатерть… Самое главное забыла! Дверь входную обязательно заменить! На честном слове держится, а щели в ней такие, что ладонь просунуть можно. Да и мастера надо пригласить, чтобы печь подправил и дымоход почистил. Еще я наволочки на подушки видела с розовыми и голубыми цветочками…
– И одеяло пышное, купеческое. Возляжете вы, Анастасия Никитична, на новые простыни с мужем, укроетесь новым пышным одеялом…
Лицо матушки снова залилось красной краской.
«Ну и что я такого сказал!»
Отец Елизарий тоже, похоже, смутился, потому что сразу последовал вопрос, уводящий от постельной темы:
– Сергей Александрович, откуда, если не секрет, у вас такие большие деньги появились?
– Петр Николаевич, вы что, мне не верите?
– Э-э… Не в том вопрос. Вы сами как же? Вам что деньги не нужны?
– Мне почему-то так и подумалось, что без этой бумаги я не обойдусь, – я достал из кармана выписку из банка и положил на стол перед священником. – Читайте.
– Господь с вами, я вам верю…
– Читайте, Петр Николаевич, и пусть ваша совесть будет чиста.
Отец Елизарий взял документ и внимательно его прочитал. Дважды он отрывался от чтения и смотрел на меня, потом аккуратно сложил бумагу и подал мне.
– Гм. Извините меня. Но, право дело, не стоило…
– Когда ремонт думаете начать?! – перебил я его извинения.
– По весне и начнем, только дверь входную сейчас заменим. В этом моя супруга права.
– И печь тоже, Петенька, а то дыма у нас иной раз полная горница. Не продохнуть.
– Вот и славно. На второе у вас что, Анастасия Никитична?
Попадья, словно очнувшись, посмотрела меня, ойкнула и снова, в третий раз, покраснела: – Извините меня, ради бога, я совсем из-за этих денег голову потеряла! Сейчас! Сейчас все принесу!
– Щедрой вы души человек, Сергей Александрович, но и хитрый. Вон как все повернули.
– А вы что думали? Это вы у нас без хитрости, поэтому щи пустые хлебаете.
– Нельзя меня этим попрекать! Как я буду людям в глаза смотреть…
– Как другие попы да священники смотрят, так и вы смотрите! Но я не это сейчас хотел сказать! Вы мне лучше скажите, Петр Николаевич, а вы никогда не мечтали о том, как вас когда-нибудь посвятят в архимандриты или там, в архиереи, и вы в кафедральном соборе, в золотой митре, выходите на амвон и осеняете собравшийся народ, а хор детей за вашей спиной поет ангельскими голосами: «Святый боже…» А вы весь из себя такой важный, толстый, с золотым крестом….
– Нет, Сергей Александрович, не об этом мечтать нужно, а об укреплении веры Божьей в сердцах человеческих. Да и, если честно сказать, мы с моей Настей простые люди и рассчитывали получить приход где-нибудь в большом селе, вот только вышло не по-нашему… Знаете, мне иногда представляется, как в жаркий летний день иду по пыльной дороге вместе с крестным ходом. Мужики впереди несут хоругви, а бабы – иконы, за ними мальчишки – певчие, а сзади пылит толпа. Певчие поют, а на лицах людей истинная радость разлита… Ох! Не скоро это сбудется… если вообще сбудется.
При этих словах на лице священника проявилась затаенная тоска. У меня была мысль двинуть его наверх с помощью государя, но после этого разговора понял, что с его правдолюбием и честностью ему там делать нечего, а тут и матушка поставила на стол тарелки с жареной картошкой, тушеными и солеными овощами, прервав наш разговор.
– Кушайте, Сергей Александрович, на здоровье!
Перед тем как начать есть, я поинтересовался у священника:
– Сегодня, как я вижу, занятий в школе нет?
– Светлана Михайловна предупредила меня, что до конца этой недели ее не будет. Болезнь сестры ее младшей затянулась, и она решила побыть с ней, так что вы ее дома ищите.
– Так и сделаю.
Возвращаясь домой из гостей, я вдруг вспомнил лихорадочные метания матушки по дому, невольно усмехнулся и неожиданно вспомнил о вручении другого подарка человеку совершенно иного склада ума и мироощущения.
Рано утром, как обычно, я пришел на тренировку. Мастер, уже начавший разминку, кинул на меня обычный для него недовольный взгляд, который обозначал только одно: «Ты пришел вовремя, но мог бы прийти и раньше», но когда увидел, что я не стал раздеваться, а вместо этого направился к нему, нахмурился. Встав перед Окато и чуть наклонив голову, я подал ему сверток на вытянутых руках.
– Мастер, примите этот подарок в качестве моего признания и уважения.
Он взял сверток в руки. Я поднял голову. Уже догадавшись, что ему поднесли, японец развернул сверток. Разорванная упаковка упала на мат. Стоило Окато взять меч, как сквозь его бесстрастность пробилось какое-то чувство, схожее с волнением.
– Откуда у вас этот меч?!
Вопрос прояснил значение его взгляда. Он видел этот меч не впервые и, скорее всего, знал когда-то его хозяина. Пришлось коротко рассказать ему все то, что мне удалось узнать от хозяина антикварного магазина об этом мече. Когда я закончил рассказывать историю этого меча, Окато какое-то время, молча, смотрел мимо меня неподвижным взглядом, а потом, словно очнувшись, неуловимым движением выхватил клинок, пробежал глазами по лезвию, потом таким же быстрым и ловким движением вернул его в ножны.
– Не думал, что именно таким образом узнаю о смерти своего врага. Это определенно знак судьбы!
При этом в его словах и голосе не было радости, а какая-то скрытая печаль. Внутренние чувства мастера за все время нашего знакомства мне так до конца и не удалось постичь, поэтому мысль, появившаяся у меня в голове, была самой простой: мастер сожалеет о том, что не сам убил этого гада. Естественно, комментировать его я слова не стал и ожидал продолжения. Окато склонил голову в коротком поклоне, затем сказал:
– Ценю и принимаю уважение, которое вы хотели выказать этим подарком, но не сам меч. Он будет отослан семье погибшего! – с этими словами он аккуратно положил оружие на край мата, после чего резко выпрямился и уже жестким, командным тоном приказал: – Начали разминку!
Наступил день вручения наград в батальоне. Махрицкий, неоднократно ходивший за линию фронта, награжденный именным оружием за храбрость, сейчас волновался как мальчишка. Он никак не рассчитывал на появление государя, а стоило ему узнать об этом, как не замедлил высказаться о моем мальчишеском легкомыслии в соответствующих выражениях. Волновался и я, ведь моя идея о создании сил специального назначения была как никогда близка к своему завершению.
Весть о том, что в батальон приезжает государь, быстро распространилась среди личного состава, лихорадя от возбуждения не только солдат и офицеров, которых должны были торжественно наградить, но и всех остальных. Кроме того, выступления на празднике, по задумке подполковника, должны были стать также примером для нового пополнения, прибывшего в батальон пару месяцев назад.
Приезд царя и наследника престола не стал неожиданностью, но зато ею стала старшая дочь, прибывшая вместе с отцом. Молодая, красивая девушка только добавила азарта и бесшабашности в праздничные выступления. Начались они с гимнастических упражнений, а затем были показаны поединки на ружьях со штыками и рубка на саблях.
Казаки императорской конвойной сотни, не выдержав, попросили разрешения у императора принять участие в выступлении, тем самым еще более подстегнули усердие солдат Махрицкого.
Второй частью выступлений стали специальные дисциплины, которые входили в программу подготовки бойцов. Начались они с метания ножей и стрельбы с завязанными глазами. Упор был сделан на то, чтобы продемонстрировать возможности бойца специального назначения. Присутствие дочери императора придало особый привкус празднику, заставив молодых, здоровых парней выкладываться в полную силу, чтобы только увидеть на лице молодой царевны одобрение, а на губах улыбку. Зато сын Николая II, в силу своего юношеского возраста, более живо и эмоционально реагировал на выступления солдат, чем его старшая сестра.
В третьей, заключительной, части была разыграна сцена «снятие часового», проходившая в полной тишине, затем было несколько схваток с применением приемов рукопашного боя, что особенно понравилось царскому наследнику, а затем сыграли маленькое театрализованное представление под названием «русский часовой», где я выступил в главной роли. Сюжет был весьма прост: русский парень, часовой, стоит на посту. Одетый в солдатскую форму, с винтовкой, я стоял и делал вид, что оглядываю окрестности, затем спустя минуту появляются турки и при виде часового, начинают осторожно подкрадываться. Все они были в красных коротких куртках, на головах черные фески, при этом у каждого приклеена черная борода, а в руке – кривая сабля. Подкравшись, перед тем как напасть, главный турок показал жестом, проводя несколько раз рукой по горлу, что они сейчас русского будут резать. При этом жесте его солдаты начинают злобно ухмыляться, после чего, напав со спины, сбивают меня с ног и отбирают винтовку, затем, заламывая руки, ставят на колени. Главный турок взмахивает саблей, чтобы отрубить мне голову… и в этот миг, когда сцена достигла высшей точки, полностью приковав внимание зрителей, богатырь показывает, на что способен русский солдат.
Приемы коппо-дзюцу эффективны и смертельны в бою, но совсем не смотрятся при демонстрации, поэтому во время схватки упор был сделан на броски, удушающие приемы и подсечки, а для пущего эффекта было добавлено несколько молодецких ударов, от которых турки с криками и стонами валились на землю. В финале, когда последний турецкий солдат падает на землю, на меня с саблей кидается офицер. Поднырнув под удар, я перехватываю кисть и выкручиваю ее так, что турок поневоле становится на колени, после чего обрушиваю ему на голову мощный удар. Всю последнюю неделю мы с полной отдачей тренировали этот бой, и, судя по восторженным выкрикам и аплодисментам, наши тренировки не прошли даром. Этим представлением завершился праздник, после чего перешли к торжественной его части. Медаль за отвагу, полученная из рук императора, – это награда вдвойне! Впрочем, награда действительно оказалась двойной, причем она коснулась уже не отдельных солдат и офицеров, а всего батальона. Перед выстроенным личным составом государь еще раз поблагодарил людей за их ратный труд, после чего был зачитан указ, в котором говорилось, что батальон развертывается в полк и при этом получает официальное название: Первый императорский полк особого назначения. И сразу над плацем прокатился мощный троекратный русский победный клич: Ур-ра-а-а!!
После отъезда императора со свитой Махрицкий затащил меня на обед в офицерское собрание и, сидя за столом, поведал мне о своей мечте: о создании школы, где будут готовить особые отряды, специально для действий в тылу. Я с ним согласился и предложил включать в такие отряды снайперов. Тут же разгорелся спор, так как часть офицеров считала, что снайпер в окопе – это солдат, но в тылу врага, по их мнению, он выглядел бы как подлый убийца. Мы вообще много спорили, но при этом не отстаивали тупо каждый свою позицию, а пытались понять друг друга, но самым главным для меня стало то, что все офицеры нового полка, как на подбор, оказались гибкими, умными людьми, имевшими свой взгляд на будущее российской армии. Возвращался я домой в приподнятом настроении, довольный и несколько расслабленный, думая о том, что именно такими офицерами русская армия станет мощной, сильной и непобедимой.
Пребывая в состоянии легкой эйфории, что мне обычно не свойственно, я слишком поздно обратил внимание на маневр машины, которая резко вывернула из-за угла и, осветив меня фарами, вдруг замедлила ход. Мозг еще не успел оценить степень опасности, но наработанные навыки заставили тело напрячься, а руку резко нырнуть в карман пальто, нащупывая оружие, но то необходимое, драгоценное время, за которое можно было что-то предпринять, было упущено.
Бах! Бах! Как-то необыкновенно громко прозвучали выстрелы в вечерней промозглой тишине, царящей в готовящемся отойти ко сну городе. Огненная игла вонзилась мне в грудь, заставив отшатнуться.
Бах! Бах! В следующий момент меня сильно и больно что-то рвануло за плечо, и в этот самый миг я выхватил пистолет из кармана. Направив ствол в сторону машины, не целясь, я дважды нажал на спусковой крючок. Снова раздались выстрелы, но ослепленный болью мозг не сразу сообразил, что на этот раз стреляли не в меня, а в моих убийц. Только когда пули с каким-то сухим, особенным скрежетом стали рвать металл и с треском вылетело заднее стекло машины, я понял, что это открыла огонь моя охрана. Один из убийц, сидевший на заднем сиденье, вскрикнул, выронил оружие и завалился куда-то в глубь салона. Выпавший из его руки пистолет с глухим звуком ударился о брусчатку. Снова загремели выстрелы, затем неожиданно, резко и мощно взревел двигатель, и машина начала набирать скорость. Ей вслед ударили новые выстрелы. Судя по тому, что машина, резко вильнув, выскочила на тротуар и остановилась, ударившись в стену дома, одна из пуль нашла свою цель. Стоило опасности исчезнуть, как адреналин схлынул, выпустив боль. Накатила такая страшная слабость, что рука не сумела удержать оружие, и пистолет с громким стуком упал на тротуар. Мир стал терять очертания и наливаться чернотой, ноги сделались ватными, и я упал бы, если бы меня в этот момент не подхватили.
– Сергей Александрович, вы как?! – спросил меня чей-то голос откуда-то сбоку. Я с трудом повернул голову. Это был какой-то незнакомый мне парень, который помог мне устоять на ногах.
– Хреново, – с трудом вытолкнув из себя слово, я почувствовал, что земля подо мной качнулась.
– Степан!! – заорал у меня за спиной чьей-то голос. – Тарантас живее давай!! Ляксандрыч тяжело ранен!!
Вокруг меня что-то происходило, были слышны различные звуки и голоса, но я не понимал ничего, так как все они звучали для меня отстраненно, глухо и невнятно, пробиваясь в мое сознание, словно через толстый слой ваты, которым обмотали мою голову. Все мои силы уходили на чисто инстинктивные попытки бороться с болью, но, видно, вышло плохо, так как после громкого крика: «Давай, родная!!» – лошадь рванула вперед, тарантас дернулся, а вместе с ним и я. Мое сознание, прошитое очередным разрядом дикой боли, исчерпав весь запас выдержки, не выдержало и отключилось.
Глава 9
Несмотря на то, что император уверял меня, что питает чуть ли не братские чувства к эрцгерцогу Карлу, массированный удар русских армий был нанесен рано утром 20 ноября, за день до смерти императора, прорвав оборону австрийцев в двух местах. На следующий день должно было начаться контрнаступление, чтобы вернуть утраченные позиции, но в последний момент оно было сорвано неожиданным отказом венгерских войск идти в наступление. Каким-то образом узнав о смерти императора, венгры расценили это как шанс выйти из состава империи, попутно задав себе такой вопрос: зачем им нужно умирать за чужую страну?
Угрозы со стороны австрийцев силой принудить их наступать лишь привели к тому, что венгерское командование пообещало в случае вооруженного принуждения вообще отвести войска с линии фронта в тыл. Именно поэтому новое наступление русских войск 21 ноября не только не встретило отпора, а наоборот, заставило стремительно отступать австрийские дивизии, так как венгерские части начали самовольно отходить, оголяя фланги. Когда примеру венгров последовали некоторые чешские части, австрийский генеральный штаб был вынужден отдать приказ отступать по всей линии фронта. Преемник Франца-Иосифа Карл I не успел вступить на трон, как оказался перед перспективой полного развала армии, но только он это успел понять, как вспыхнуло восстание в Будапеште, поддержанное венгерскими частями, и теперь перед ним встала более страшная опасность – раскол империи. Попытки остановить наступление противника ничего не только не дали, а только усугубили положение. Планомерный отход стал постепенно превращаться в беспорядочное отступление, а временами и в паническое бегство, при котором войска бросали артиллерию, оружие, боеприпасы, фураж.
Карл I понимал, что если ничего не предпринять прямо сейчас, то через пару недель у него не будет ни армии, ни империи, поэтому в Петербург был срочно отправлен специальный посол, но было уже поздно – парламент Венгрии расторг унию с Австрией и провозгласил независимость страны в Будапеште. Чешские войска хоть и остались верны присяге, но при сложившейся ситуации уже не могли считаться австрийскими генералами благонадежными, а значит, рассчитывать приходилось только на своих солдат. Понимая бессмысленность сопротивления, австрийцы отходили в глубь страны, а русские армии тем временем стремительно растекались по территории Австро-Венгерской империи. Развал в экономике, поражения на фронте и выход из состава империи Венгрии заставили скрытое недовольство чехов вырваться наружу, что приводило в чешских войсках к открытым бунтам, подталкивая остатки империи к окончательному разрушению.
Не видя иного выхода, наследник Франца-Иосифа отдал приказ своему полномочному представителю заключить мир с Николаем II на любых условиях. Спустя сутки после подписания соглашения о мире российский главный штаб получил приказ: прекратить наступление. Капитуляция стоила Карлу I Галиции, Буковины, а также половины Словакии, и это не считая выплаты большой денежной компенсации. Россия радостно и торжественно чествовала победу над Австро-Венгрией грохотом пушек и звоном колоколов. Народ, как и царь, был счастлив, рад и горд за свою армию. Несмотря на то, что сепаратный мир с Германией оказался удачным выходом для России, он до сих пор висел тяжелым грузом на совести императора, и вот теперь, после молниеносного разгрома и капитуляции Австро-Венгрии, он как-то признался в этом, сказав, что его совести теперь будет легче жить. Я понял, что он хотел сказать, несмотря на шутливость фразы.
Если российские газеты и свободная европейская пресса открыто и непредвзято откликнулись на победу русских армий, то журналисты Англии, Франции и Америки, стараясь приуменьшить военные заслуги, писали лишь в одном ключе: доставшаяся России легкая победа – это плата Германии за ее предательство.
«Думайте, что хотите. Победителей не судят, – сразу подумал я, прочитав это в одной из газет, лежа в госпитале. – Хм. Все же Романов прислушался ко мне, хотя при этом сделал по-своему. Впрочем, главное – результат».
Лежа в госпитале, мне только и оставалось, что развлекаться чтением газет и приемом посетителей. Несмотря на то, что пуля, попавшая в грудь, прошла навылет, рана оказалась плохая, тяжелая, поэтому несколько дней я провел в горячке. Мне казалось, что я снова лежу, прикованный к кровати неизлечимой болезнью, и медленно умираю. Вырываясь из забытья, я понимал, что это только горячечный бред, успокаивался, чтобы опять провалиться в черную глубину кошмаров. Только на третьи сутки я наконец пришел в себя и смог познакомиться со своим лечащим врачом. Леонид Львович Полонянин, несколько полный мужчина, имел грустные и все понимающие глаза святого с иконы, красивую окладистую каштановую бородку, ухоженные усы а-ля Николай II и чеховское пенсне. Спокойный, неторопливый, как в мыслях, так и в действиях, он обладал большим практическим опытом и не менее большим грузом знаний, впрочем, иначе ему вряд ли доверили лечить генералов и прочих высокопоставленных чинов. Осмотрев рану и убедившись, что температура спала, он как бы невзначай спросил значения некоторых слов, которые, судя по всему, я выкрикивал в бреду. Пришлось снова врать, сваливая все на ранение головы.
Спустя еще пару дней ко мне стали пускать посетителей, и первым появился в моей палате император, что стало для меня приятной неожиданностью. Сначала он спросил о моем здоровье, потом передал освященную иконку и пожелания здоровья от всей его семьи, после чего попенял, напомнив мне, как я возражал против охраны. Мне оставалось только повиниться. Воспользовавшись представившимся случаем, я попросил царя наградить агентов, несущих мою охрану в тот вечер, затем мы какое-то время беседовали, перескакивая с темы на тему, и уже перед уходом царь вдруг поинтересовался моей версией покушения. Мне нечего было сказать, так как я действительно не знал, кто подослал ко мне убийц. Дважды приходил следователь, которого тоже интересовала моя версия покушения, а также хотел получить список лиц, которые могли желать мне смерти. Неожиданными посетителями стали мои охранники, которые пришли с благодарностью за премию и пожеланиями здоровья.
Несколько раз навещали меня Пашутин, генерал Мартынов, подполковник Махрицкий, а также кое-кто из его офицеров, с которыми у меня установились приятельские отношения. Когда приходил бывший командир охотников, то мы непременно с обычного разговора переходили к спорам о том, как должна выглядеть армия будущего. Взгляды этого умного, отчаянно смелого человека отдавали каким-то джентльменством по отношению к врагу, и это несмотря на то, что он имел передовые взгляды для этого времени. Если взорвать артиллерийские склады в тылу врага, то, в его понимании, это проявление доблести, а, переодевшись в мундир врага, убить вражеского генерала и похитить его портфель с секретными документами – это подлость. Спорили мы также о введении новых дисциплин в полку. Здесь у нас у обоих, по большей части, были общие взгляды. В последний его приход мы окончательно решили вопрос об обязательных занятиях рукопашным боем для всех без исключения солдат и офицеров. Окато, с которым у меня был разговор на эту тему, уже дал предварительное согласие на постоянной основе вести этот курс.
Когда мне стало лучше, я позвонил Светлане Антошиной, но только успел сказать: «Здравствуйте…» – как меня оборвал ее взволнованный крик:
– Сергей Александрович, вы живы! Господи, какая радость! Я так волновалась! В газете написали, что вы были тяжело ранены! Я искала вас по всем больницам, но никак не могла найти! Что с вами?! Как вы?!
«Какой-то журналист – прохвост за пару рублей развязал язык полицейскому! Только вот как он узнал мою фамилию?! Ну, акула пера! Узнаю, кто ты есть, быть тебе битым».
– Сергей, почему вы молчите?! Вам плохо?! Я сейчас приеду! Где вы находитесь?!
Звоня Светлане, я хотел ей сказать, что меня неожиданно отправили в командировку по одному важному делу и буду нескоро, а теперь как оказалось, из-за какого-то прохиндея из паршивой газетки бедная девушка целую неделю мучилась в сомнениях, не зная, жив я или нет.
«Нет, я его не бить, а медленно и мучительно буду пытать, перед тем как убить!»
Моя ложь насчет командировки провалилась, и теперь надо было срочно перестраиваться на ходу, но придумать с ходу ничего не удалось, и я попробовал выиграть время.
– Светлана Михайловна… гм… у меня сейчас процедуры…
– Скажите, где вы?!
– Не надо приезжать! Меня завтра-послезавтра должны выписать, и я сразу приеду к вам, – предпринял я еще одну попытку выкрутиться из создавшегося положения.
– Вы не хотите, чтобы я приезжала?! – сейчас в ее голосе была слышна обида.
– Очень хочу! Но сейчас приезжать не нужно. Давайте завтра. Хорошо?
– Хорошо, Сергей Александрович, – ответила она упавшим голосом. – Вам что-нибудь принести?
– Светлана Михайловна, ничего не надо. У меня все есть. Знаете, я очень скучал, не видя вас. Часто вспоминал ваши глаза. Они очень у вас красивые, а когда в них светится радость, они становятся, как маленькие яркие звездочки…. – и я принялся сыпать любезностями, полагая, что мои нежности хоть как-то скрасят мое непонятное, а значит обидное, нежелание ее увидеть прямо сейчас.
Дело было не в том, что мне не хотелось пугать девушку своим бледным видом, а совсем в другом, что мне трудно было объяснить, не соврав. Как ей объяснить, почему отставному поручику отвели отдельную палату в госпитале для высокопоставленных армейских чинов, у дверей которой к тому же стоит пост из агентов. Если все мои посетители знали о моей второй ипостаси – советнике царя, то Светлана до этого времени не имела ни малейшего понятия. Если честно говорить, мне не хотелось говорить ей пока об этом, так как считал, что слухи обо мне, противоречивые, страшные, замешанные на мистике, могут оттолкнуть ее от меня.
«Одни мои прозвища чего стоят. Душитель свобод или… царский палач».
Сначала я попробовал договориться с врачом, чтобы тот дал мне возможность на полчаса спуститься вниз для встречи с девушкой, на что получил категорический отказ, а на добавку – пятиминутную лекцию о вреде физических нагрузок при моем состоянии.
– Покой и только покой, Сергей Александрович, – с этими словами он удалился.
Затем я хотел договориться с охраной, чтобы они не стояли прямо у моих дверей, а устроились где-нибудь в стороне, а еще лучше, чтобы сделали вид, что пришли кого-нибудь навестить. Старший агент, услышав мое предложение, вытянулся, а затем четко отрапортовал:
– Никак нет, Сергей Александрович, не положено! У нас приказ не спускать с вас глаз ни днем, ни ночью!
– Всего на полчаса, Степан Кузьмич. Никто и не заметит.
– Извините, но у меня семья. Двое детей. А у Сашки Дементьева так даже четверо. Да вы и сами должны понимать, что мы люди служивые, подневольные. Что приказано, нам исполнять нужно.
После отказа у меня возникла мысль предложить им денег, но судя по твердому взгляду старого служаки, я понял, что нет смысла даже пробовать.
– Да понял я, понял. Идите.
Как я и думал, отдельная роскошная палата и охрана – все это стало настоящим шоком для сестер Антошиных. Судя по их растерянным и удивленным лицам, скромный поручик в отставке теперь представал перед ними в виде нового графа Монте-Кристо. Елизавета, в силу своей еще детской непосредственности, отошла от удивления быстрее сестры и приступила к самому настоящему допросу:
– Кто вы такой, господин отставной поручик?!
– Здравствуйте, милые девушки! Впрочем, слово «милые» к вам не подходит, потому вы обе самые настоящие красавицы! Надеюсь, вы не будете со мной спорить?
– Не надейтесь, что ваша лесть собьет меня с толку! – продолжила Лиза свою атаку. – Вы не ответили на мой вопрос, господин инкогнито!
– Вы бы присели, Светлана Михайловна. И вы, Елизавета Михайловна.
– Сергей… Александрович, здравствуйте, – наконец вступила в разговор Светлана, которая была взволнована явно больше своей сестры. – Как вы себя чувствуете? У вас очень бледный вид. Вам нетрудно говорить?
– У меня все хорошо, Светлана Михайловна. Я вас давно не видел, поэтому у меня накопилась куча вопросов. Как вы? Как школа?
– Как Лиза выздоровела, так я, чтобы нагнать пропущенные уроки, решила увеличить время на занятия, – она отвечала явно автоматически, очевидно еще не придя в себя толком. – Так что с вами такое случилось?
– Вооруженному грабителю моя шапка понравилась. Он же не знал, что я не из пугливых… Вот как-то так. Не волнуйтесь, Светлана Михайловна, в жизни всякое бывает.
Елизавета до этого момента пыталась делать вид, что она обиделась за игнорирование ее вопросов, но ее хватило ровно на пять минут, так как известно, любопытство – страшная сила, а женское любопытство…
– Ага, так мы вам и поверили, господин поручик. Пока мы добрались до вашей палаты, нас дважды останавливала охрана. Они и сейчас стоят за вашей дверью. Так, может, вы перестанете играть с нами в кошки-мышки и скажете…
– Елизавета, веди себя прилично! – резко оборвала ее старшая сестра, при этом окинув ту сердитым взглядом. – Сергей Александрович – это тебе не твои приятели-гимназисты! К тому же он ранен. Вы ее простите, пожалуйста! Она себя ведет так из-за своего неумеренного любопытства, хотя меня, честно говоря, тоже весьма озадачила ваша охрана. Вы случайно не побочный сын какой-нибудь коронованной особы, проживающий инкогнито?
На этот вопрос у меня уже был заготовлен ответ, это единственное что я мог подготовить в этой ситуации.
– Не сын, но к коронованной особе имею некоторое отношение. Состою, гм… неким образом, при дворе государя. Видно, обо мне сложилось хорошее мнение, только этим возможно объяснить некое благосклонное внимание государя.
Это было скользкой полуправдой, но по моим расчетам этого должно было хватить, чтобы объяснить роскошную палату и охрану.
– Вы?! При дворе?! – невольно вырвалось у Светланы.
Ее недоумение было понятным. Этот человек просто никак не мог соответствовать образу царедворца. Прямолинейный по характеру мужик с широченными плечами и железными кулаками никак не походил на пожилого надушенного франта в камергерском мундире или яркого, лощеного гвардейца с адъютантскими аксельбантами. По лицу девушки было видно, что та пытается понять, чем может заниматься при дворе императора такой человек, но судя по растерянности, которая осталась в ее глазах, она так и не смогла определить мое место или должность.
«Сейчас она спросит. И что ответить?»
Мне не хотелось говорить о себе правду из-за слухов. Они были разные. По большей части это были злобные сплетни, которые шли в одной связке с искренне-нелепыми сказками, завязанными на мистике и слепой вере. Меня радовало только одно, что все они имели хождение в высшем свете Петербурга, не расползаясь дальше. Сейчас передо мной стоял вопрос: сопоставит она меня с этими слухами или нет?
Неожиданный разговор у нее дома и последовавший за ним поцелуй перевернули мое мнение о наших отношениях. Пара последующих встреч только подтвердила мои выводы. Светлана странным образом сочетала в себе качества свободной и уравновешенной женщины и девическую незащищенность, но что мне нравилось в ней больше всего, так это полное отсутствие кокетства, которое, честно говоря, раздражало меня в других женщинах. Без сомнения, она мне очень нравилась, но при этом я признавал, что строить семейные отношения был пока не готов. Еще я понял прямо сейчас, что скоро мне придется честно объяснить девушке о моей второй ипостаси, потому, что ее искренняя натура не примет полуправду и может оттолкнуть ее от меня. Мои надежды и сомнения разрушила в одно мгновение пятнадцатилетняя непосредственность:
– Так это вы ангел с железными крыльями?!
Ее прямой вопрос оказался настолько неожиданным и точным, что я замялся с ответом на несколько секунд, что стало невольным подтверждением тому, что к этим слухам я имею самое прямое отношение. Если на лице Светланы смешалось недоумение и удивление, то в глазах Лизы засветилась ликующая радость. Она узрела чудо. Оправдываться не имело смысла, к тому же это вызвало бы кучу ненужных вопросов, поэтому я решил отложить этот разговор на будущее, а сейчас дать понять, что эта тема мне неприятна.
– Я не ангел. У меня нет железных крыльев, – тихо и раздельно сказал я. – Я обычный человек. И, прошу вас, давайте об этом больше не говорить.
Мои слова и мой тон дали сестрам понять, что мне не хочется об этом говорить, наверно, поэтому наш дальнейший разговор оказался скомканным и неловким. Пока радовало только одно, что Светлана понятия не имеет, в отличие от своей младшей сестры, об этих нелепых россказнях. Когда они ушли, я неожиданно подумал, что засиделся в царских советниках и, по-видимому, пришла пора пожить для себя. Попутешествовать по стране, выкопать клад, съездить в Америку… Мои размышления прервал пришедший Пашутин. Он был весел, бодр, румян с мороза.
– Здравствуйте, Сергей Александрович! Как болеем?
– Здравствуйте, Михаил Дмитриевич, – в тон ему ответил я. – Отлично болеем. Только к чему так официально? Мне звание генерала присвоили?
– Никак нет, господин поручик в отставке. Просто получили мы кое-какие данные по твоему делу.
– Не томи, рассказывай.
– Расскажу. Только с одним условием. Что за девушки тебя посещали? Говорят, одна краше другой. Так что махнем наши истории баш на баш?!
Я покачал головой:
– Охрана называется. Болтуны. Кстати! Ты знаешь, что в газете напечатана заметка о покушении на меня?
– Нет. Кто это у нас такой шустрый оказался?! – Пашутин с удивлением посмотрел на меня. – Погоди! А откуда он узнал о тебе?
– Вот и я о том. Весьма странно. Журналист, который словно случайно оказался на месте преступления и откуда-то знал фамилию и имя человека, на которого было совершено покушение.
– Что за газета?
– Черт! Не спросил у Светланы!
– Значит, одну из девушек зовут Светлана. А вторую?
– Ты бы лучше журналистом интересовался, а не девушками, тем более что вторая тебе в дочери годится. Ей пятнадцать лет недавно стукнуло.
– А-а, так это были сестры Антошины!
– Ты-то откуда про них знаешь?
– Тоже мне тайна! Ладно, раз с девушками все выяснили, насчет журналиста и газеты не сегодня-завтра узнают, я расскажу тебе кое о чем действительно интересном. Покушение на тебя организовал не кто-нибудь, а германская разведка.
Сказал и замолчал, при этом хитро улыбаясь. Знает же, чертяка, что не выдержу и спрошу.
– Миша, считай, что ты меня заинтересовал. Рассказывай.
– Твои неудавшиеся убийцы, оказывается, были в свое время активными боевиками и согласно жандармской картотеке состоят на их учете с 1908 года. Агитация против власти, распространение листовок, сопротивление полиции, незаконное хранение оружия. Неоднократно задерживались, ссылались. Года три тому назад, когда на них пало подозрение в убийстве полицейского стукача, они сумели избежать ареста и скрылись. По некоторым данным, двое уехали за границу, что только сейчас окончательно подтвердилось. Последние два года они жили в Швейцарии.
– Как двое? А шофер?
– Шофера с машиной им уже здесь дали, как и оружие.
– Интересно, что они в Швейцарии делали, без знания языка? Или их партия кормила?
– Всех подробностей не знаю, да они и неинтересны. Пусть их прошлым Мартынов занимается. Кстати, он уже выделил человека, который работает по архивам и их старым связям.
– Не думаю, что в этом направлении надо искать. Они уже три года…
– Может, ты меня все-таки дослушаешь? – и только дождавшись моего утвердительного кивка, продолжил: – Эти двое бывших дружинников были взяты полицией Берна при налете на банк, а так как при этом был тяжело ранен охранник, то им грозил приличный срок. Спустя неделю к ним в тюрьму пришел один господин и предложил сделку. Они убивают человека, которого им покажут, а за это получают свободу и некоторое денежное вознаграждение. Не раздумывая, они дали свое согласие, а спустя две недели уже были в Питере, где их встретили и определили на квартиру, а на следующий день им показали тебя и твою охрану. Еще через сутки за ними приехала машина, ну, а концовку этой истории ты знаешь лучше меня. Остальное найдешь на этом листе, – с этими словами он протянул мне лист бумаги, сложенный вчетверо. – Читай!
Я развернул его. Это была выписка из допроса. Пробежал глазами текст. Буряков Петр Дмитриевич. Партийное прозвище – Буря. Его напарник, как оказалось, был из рижских немцев. Генрих Швабе. Последние десять лет и до самой смерти он проживал под фамилией и кличкой Никотин. Отличается только ударением. Дмитрий Вальдемарович Никотин. Еще в самом начале своей подпольной деятельности Швабе сменил фамилию, но не из-за конспирации, а из-за того, что подпольщики подозрительно относились к его немецкому происхождению. Именно поэтому он скрывал свое знание немецкого языка. Оба хорошо стреляли, знали взрывное дело. Тот господин, что сделал им предложение, хорошо говорил по-русски. Акцент был практически незаметен, только неправильное ударение в некоторых словах выдавало в нем иностранца. Предположение, что их вербуют немцы, сделал Никотин, когда вернулся после допроса в камеру. Он рассказал Бурякову, что при нем чисто случайно выругался охранник, который водил его на допрос. Причем выругался не просто на немецком языке, а с явным баварским акцентом, который Швабе прекрасно знал, так как его отец сам был родом из Баварии.
Закончив читать, я поднял глаза на Пашутина.
– Ты уверен, что он не врет?
– Что не врет – точно. Потрошили обоих основательно, но… есть сомнения в окончательных выводах. Те же англичане вполне могли навести нас на ложный след.
Хотя если никто не знал, что этот Швабе немец… Короче, тут можно думать и додумывать сколько угодно!
– А тот тип, что показал на меня. Про него что известно?
– Их было двое. Один из них привез убийц с вокзала в снятую квартиру. Невзрачный мужичок с помятым, словно с перепоя, лицом. И дух от него шел соответствующий, перегарный. Случайный человек. Пообещали бутылку и попросили встретить, а затем проводить до квартиры. Мне так думается, что за ними наблюдали, следили, все ли чисто и нет ли хвоста. Потом появился второй. Описание самое общее. Пальто с бобровым воротником. Шапка, надвинутая на самые брови. Густые усы и окладистая борода на пол-лица. Пенсне в золотистой оправе. Сбреет бороду, подравняет усы, снимет пенсне – и все. Другой человек. Вот он и показал им тебя.
– А машина? Шофер?
– Шофер мертв, единственное, что может пролить на него свет, так это то, что на него заведено дело полиции или жандармерии. Если нет – пустой номер. Ты мне лучше, Сергей, скажи: не появились ли у тебя свои соображения по этому делу?
– Если здесь действительно замешана Германия, то, похоже, Вильгельм решил, что русский провидец слишком опасен и пора его убрать.
– Почему сейчас? А не раньше?
– Не знаю, а гадать не хочу.
– Надо принимать какие-то меры, Сергей. Если это так, то он от тебя так просто не отвяжется.
– Будем думать.
Спустя несколько дней после этого разговора ко мне пришли уже двое: полковник Пашутин и генерал Мартынов.
– Здравствуйте, господа, – официально поприветствовал я их. – Судя по вашим серьезным лицам, у нас, похоже, намечается серьезный разговор.
– Здравствуйте, Сергей Александрович, – поздоровался со мной Мартынов.
У меня с генералом установились хорошие отношения, но не приятельские, как с Пашутиным. Несколько раз он был у меня дома, чай пили, говорили, но это было не столько дружеское застолье, сколько деловая беседа. Правда, последний раз сидели вместе в ресторане, где Пашутин давал банкет по случаю получения им звания полковника и ордена.
– Здравствуй, Сергей. Ты прав: пришли по делу. Саша, ты первый говори.
– Мы подняли все архивные документы, но помимо уже известных нам данных по обоим боевикам ничего не нашли, зато подполковник Смокин…
– Смокин Илья Степанович? – уточнил я.
– Вы его знаете?
– Когда-то имел честь его знать.
Эта фамилия задела в моей душе до сих пор сидевшую занозу. Сестра. Наташа. Пусть косвенно, но именно он дал добро на ограбление банка, хотя мог его предотвратить, а значит, был виновным в гибели Алексея Луговицкого. К тому же он поступил бесчестно по отношению к званию офицера, ограбив банк с помощью Боткина.
«Такое не забывается и не прощается».
– Судя по вашему тону, друзьями вы не стали.
– Да, Александр Павлович.
Память мгновенно перенесла меня в прошлое. Все, что было связано с моей сестрой, до сих пор лежало тяжелым и горьким осадком в моей душе. Да, я допустил главную ошибку в своей жизни, отпустив сестру на фронт, но именно эта сволочь, Смокин, дал начало трагической истории, которая закончилась смертью жениха Наташи. Нет, такое простить нельзя! Оскорбить и вызвать его на дуэль? Много чести для этой твари!
«Подлеца надо бить его же подлостью», – эта мысль стала окончательным приговором жандарму, после чего я коротко, но емко, рассказал об ограблении банка и исповеди Боткина.
У Пашутина во время моего короткого рассказа словно окаменело лицо, что было признаком высшей степени отвращения, так как, несмотря на свои довольно вольные высказывания, он был ревностным поборником офицерской чести. Мартынов, услышав об ограблении банка, непроизвольно сморщился, словно надкусил лимон. Он совершил очередную ошибку. Его сотрудник, подполковник, оказался подлецом высшей пробы.
– У вас осталась эта бумага? – поинтересовался Мартынов.
– Да.
– Я разберусь с этим делом, Сергей Александрович, – в этих словах было твердое обещание выполнить мою невысказанную просьбу. – А пока я продолжу. По некоторым данным нашей заграничной агентуры в Берне резко активировались революционеры – эмигранты. В учебном центре в окрестностях Берна, точного местонахождения мы не знаем, проходит боевую подготовку большая группа боевиков. Сразу появляется вопрос: откуда у них появились на это деньги, господа? После того как они практически потеряли влияние в России, их финансовая поддержка западными странами практически свелась к нулю. Именно по этой причине ими была совершена попытка ограбить банк. Отсюда несложно сделать вывод: есть кто-то влиятельный и богатый, который имеет какие-то свои тайные цели, используя для этого революционеров-боевиков. И, похоже, этот кто-то начал с вас, Сергей Александрович. У меня все.
– Разрешите начать доклад, господин главный советник его императорского величества? – не удержался от шутливого, но ехидного заявления полковник.
Пришлось подыграть ему, важно кивнув головой:
– Разрешаем. Только четко и ясно. И не мямлите, господин полковник, как в прошлый раз, а то тогда говорили, словно кашу жевали.
Мартынов, не удержавшись, усмехнулся шутке.
– Есть не жевать кашу! – шутливо отрапортовал с улыбкой на лице полковник, а затем его лицо приняло серьезное выражение. – Сначала по журналисту. Полиция выяснила его личность и допросила. Его просто наняли. Сказали место покушения и фамилию и дали десять рублей, чтобы написал и поместил заметку в газете. Он никогда не видел и не знает этого человека, но приметы дает те же, что и убийца. Шапка, надвинутая почти на глаза, окладистая борода, пенсне. Есть предположение, что это сигнал кому-то, находящемуся далеко, а так – тупик. Теперь другие новости. По нашей линии поступило интересное сообщение. Есть предположение, что на нашего посла в Швейцарии готовится покушение. Что, где и как, пока уточняется. Возможно, что новость, принесенная Сашей, насчет школы подготовки боевиков имеет нечто общее с покушением на посла.
Некоторое время мы обсуждали эту ситуацию, пока не пришли к выводу, что, не имея больше фактов, предположений и версий можно строить сколько угодно, после чего Пашутин поделился со мной личной новостью.
– Можешь меня поздравить, я вернулся обратно в свое ведомство.
Мне было известно, что он был официально откомандирован из разведки в охрану государя, как и то, что ему прочили пост начальника царской охраны, а это генеральская должность. И вот на тебе! Отказался. Впрочем, это был вполне ожидаемый отказ, так как Пашутин по складу ума и характера был человеком острого ума, своевольным и дерзким, поэтому дворцовая служба, представлявшаяся мне самому рутиной, просто не могла привлечь полковника. Мне до сих пор было памятно его искреннее удивление, стоило ему узнать, что я имею какое-то отношение к царскому двору.
– Нашел себе замену?
– Подполковник Игнатьев Аркадий Степанович. Умный, жесткий, образованный офицер, беспредельно предан династии Романовых. Лично знаю его более десяти лет. В свое время даже дружили семьями. Кстати, Саша его тоже хорошо знает.
– Значит, он тоже из жандармов? – вопрос был уже адресован генералу.
– Тоже, – хитро усмехнулся Мартынов и повернулся к Пашутину. – Вот скажи мне, Миша, как другу: когда ты угомонишься? Тебе сорок один год, полковник, в особой милости у государя, а все в казаки-разбойники норовить играешь!
– Натура у меня такая беспокойная, Саша. Да ведь и сам это знаешь, чего спрашиваешь?
– Знаю. Как не знать, а также вижу, что вы, с Сергеем Александровичем, приятели душевные, потому что натуры у вас схожи. Любите горячить кровь, ходя по лезвию ножа.
Еще спустя две с половиной недели меня выписали из госпиталя. Светлана встретила меня в вестибюле. Одета она была во все белое. Шубка, шапка, муфта, ботиночки. Изящные черты лица. Черная прядь, выбившаяся из-под зимней шапки. Большие изумрудно-зеленые глаза. Девица-красавица, одним словом!
– Вы прямо как снегурочка из сказки, Светлана Михайловна.
– Такая холодная?
– Нет, красивая.
– А вы бледный. Вам бы еще полежать надо да настойки лечебные, на травах настоянные, попить.
– Увольте. Належался на полгода вперед.
– Шарф поправьте, а то он у вас сбился. Сегодня мороз минус двенадцать градусов. Хорошо, хоть ветра нет, – она говорила, но сама думала о чем-то другом, так как в глазах читались тревога и ожидание. Было видно, что хотела что-то спросить, но не решалась.
– Вы что-то хотели спросить?
– М-м-м… Да. Я что хотела вас спросить… Ответьте, только честно! В вас стреляли из-за того, что вы советник при царе?
Врать не имело смысла, поэтому я ответил прямо и лаконично:
– Да.
– Так вы в постоянной опасности! – в ее голосе звучала неподдельная тревога. – Из-за этого у вас охрана!
Вдруг она бросилась ко мне и прижалась к груди. Проявление чувств было настолько неожиданно, что я даже опешил. Неловко обнял ее. Лицо она спрятала у меня на груди, но при этом чувствовалось, что ее спина вздрагивает.
– Светлана Михайловна, милая вы моя, хорошая, не надо. Это просто была случайность… теперь все будет хорошо. Обещаю.
Хлюпнула носом, но вроде притихла, потом, не отрывая лица от моей груди, сказала глухим голосом:
– Не обещайте, чего не можете. Охрана за вами… зачем ходит?
– Скажем так, это не охрана, а… знак признательности за мои заслуги перед государем.
– Признательности… Врать вы совсем не умеете, Сергей Александрович, – она отстранилась от меня и тут же отвернулась, пряча мокрые глаза. – Пожалуйста, не смотрите на меня. И идемте отсюда, а то неловко, на нас люди смотрят.
Мы вышли на улицу. Это был один из тех редких зимних дней, когда не было сырого, пронизывающего ветра с моря и светило яркое солнце. Мороз, искристый, хрустящий под ногами снег, что еще надо для хорошего настроения. Я шел, щурясь от яркого солнца и искристого снега, ощущая кожей пощипывание мороза, и радовался жизни, тому, что здоров и что у меня есть будущее. Это было похоже на отголоски той радости, которую я ощутил, оказавшись в 1915 году, в самый первый день.
– Светлана Михайловна, как вы отнесетесь к тому, если мы перейдем на имена, без отчеств.
– Хорошо отнесусь, – девушка улыбнулась. – Сергей, мне хотелось бы узнать о вас как можно больше. Вы почему от меня скрывали, что вхожи к императору?
– Мне казалось, что вам это не понравится. Вы девушка широких демократических взглядов, и поддерживать знакомство с одним из советников сатрапа вам будет неприятно.
Я внимательно смотрел на нее, пытаясь понять, как она отнесется к моим словам. Это была проверка, которой я придал шутливую форму.
– Вы ошиблись во мне. По сути, я обычная мещаночка, которая очень любит своего отца и сестру. Мне хочется, чтобы все были веселы, добры и счастливы, именно поэтому я учу детей и взрослых. Ужасно боюсь всяких народных волнений и революций и не хочу менять свою жизнь, но при этом мне хочется, чтобы все жили хорошо и счастливо.
– Я тоже этого хочу, и поверьте мне, государь тоже этого хочет, просто кроме пустых разговоров мы пытаемся что-то сделать, а это не все понимают, а другим это очень не нравится.
– В вас из-за этого стреляли?
– В какой-то мере, – был вынужден признать я.
– Знаете, я говорила о вас с Настей, думала, может, она что-то расскажет. Она вас очень хвалит. Сергей Александрович такой, Сергей Александрович сякой! А подарок, говорит, сделал такой, что у меня от счастья до сих пор голова кружится. И вот мне хочется знать, что вы ей такого сумели подарить?!
– Настя – это Анастасия Никитична?
– Ну да!
– Подарил ей на день ангела деньги.
– Деньги?! Почему?!
Пришлось объяснить, почему не преподнес ей красивый платок или отрез на платье, а подарил деньги, которые им просто необходимы для благоустройства и ремонта дома. Они люди хорошие, так пусть живут в нормальных условиях.
– Да. Да! Вы правильно поступили, Сергей! Петр Николаевич, человек светлой души, но он такой непрактичный! – она помолчала. – Знаете, я им от души завидую. Они не просто любят, они созданы друг для друга!
В ее глазах появилось мечтательное выражение. Какое-то время мы шли и молчали, потом она вдруг резко, без всякого перехода, спросила:
– Иногда полуправда хуже самой лжи! Вы со мной согласны?!
– Гм. Да.
– Так кто вы на самом деле, Сергей? – и после короткой паузы тихо и жалобно добавила: – Поверьте, мне это очень нужно знать.
– Света, вы о моей жизни уже знаете, поэтому смогу добавить немного. Советником царя я стал неожиданно для себя. Просто так сложились обстоятельства, – это было наглой ложью, но если исходить из фразы: «все, что ни делается, лишь бы на благо», то ничего страшного она собой не представляла. – Мои советы понравились царю… Вот в принципе и все.
– Остановитесь, – неожиданно сказала девушка, после чего, встав напротив меня, испытующе посмотрела мне в глаза. – Скажите, Сергей, это вас называют душителем свобод российской демократии?
– Еще я «царский палач» и «цепной пес самодержавия», – при этих словах ее глаза широко открылись, – а также «юродивый поручик», «демон во плоти» и «ангел с железными крыльями».
– Царский палач? Юродивый поручик? Вы?!
– Да. Это все я. Сколько людей – столько и мнений, но при этом каждый видит свое, исходя из своих идеалов и понятий о жизни, но при этом хочу сказать: во всех этих слухах есть доля правды. Я не оправдываюсь перед вами, так же как и хирургу нет нужды оправдываться перед родными больного, которому удалили пораженную недугом часть тела, спасая его от смерти. То, что мне приходится делать, можно назвать и так: жестокая необходимость. Российской державе сейчас нужна сильная и жесткая рука – и это абсолютная власть монарха. И последнее. Все свои силы, ум и знания я отдаю на то, чтобы Россия стала могучей и непобедимой державой!
– Как вы резко и даже зло сказали! Вы весь в этих словах. Даже как-то сразу отдалились от меня. Видно, для вас это много значит. Да?
– Много, вы правы, Света. Знаете… иной раз мне кажется, что это мое предназначение. – Последнее слово я произнес с какой-то даже непонятной для меня уверенностью. Может, не надо ничего выдумывать, а взять и принять как единственно верный ответ на вопрос: почему я получил второй шанс? Но мысль тут же исчезла, стоило мне взглянуть на задумчивое лицо девушки. Она что-то решала для себя, и это было хорошо видно по ее отсутствующему выражению глаз. Мне не хотелось, чтобы она сейчас решила, что я не тот, кто ей нужен. Секунду спустя взгляд изменился.
– Я верю вам! Вы хороший человек, Сережа, только моментами какой-то непостижимый, но какой вы ни есть, вы мне нравитесь.
– Если бы вы могли знать, Светлана Михайловна, как вы мне нравитесь!
Она легко и озорно улыбнулась, при этом бросив на меня взгляд, который можно было бы назвать многообещающим, будь в ней кокетство. При этом она чуть-чуть покраснела и, стоило нам встретиться глазами, как сразу отвела взгляд.
«Не означает ли это приглашение к действию…» – дальше мне додумать не дал ее неожиданный вывод:
– Вы все-таки ангел, Сергей. Причем с железными крыльями. Это я сужу по вашему грозному виду.
И тут, в очередной раз удивив своей непредсказуемостью, скорчила рожицу и показала язык, словно девчонка, после чего весело и звонко рассмеялась, глядя на мое растерянное лицо. Правда, в следующую секунду моя растерянность испарилась, и я шутливо пригрозил:
– Ай-яй-яй! Придется вас отшлепать, плохая девчонка.
– Ой! Сударь! Я вас ужасно боюсь! – ответила она мне тонким голосом девочки-подростка, при этом в ее глазах было озорное кокетство женщины, причем она даже сама не осознавала, что играет в древнюю любовную игру, начавшуюся со времен Адама и Евы, будоража мое мужское начало.
Перебрасываясь шутками и дурачась, мы незаметно оказались возле моего дома, потому что девушка настояла, что проводит меня домой, так как мне просто необходим отдых. Как истинный джентльмен я пригласил ее на чашечку чая, просто так, не рассчитывая, что она согласится, и вдруг неожиданно услышал: что она замерзла и с удовольствием попьет горячего чая.
Все началось в прихожей, когда я стал ей помогать снимать пальто. Это стало прелюдией к тому, что мы оказались лицом к лицу, на очень близком расстоянии друг от друга. Я припал губами к ее губам, и они оказались мягкими и неожиданно огненно-горячими. На мгновение Светлана напряглась, потом с тихим вздохом обняла меня, ответив на поцелуй. Я ощущал ее всю – ее горячее и упругое тело. Дыхание девушки было частым и горячим. Скользнув губами к шее, пощекотал ее кожу языком, затем поцеловал в мочку уха, осторожно покусывая, чувствуя при этом, как по ее телу каждый раз прокатывается волна дрожи, и, наконец, из горла вырывался чуть слышный, полный желания стон. Я снова впился в ее губы, и ее пальцы сжались в моих волосах, притягивая к себе.
– Сережа… – ее отрывистый шепот вырвался у нее непроизвольно и был, скорее, похож на неуверенную просьбу, чем на протест. Чуть отстранившись, я спросил:
– Ты хочешь, чтобы я прекратил?
Глядя мне прямо в глаза, она чуть качнула головой, и улыбка на ее губах стала чуть виноватой.
– Я, наверно, просто… боюсь, – с этими словами она плотно прижалась ко мне всем телом, словно давая разрешение продолжать ласки. Мир закружился, сливаясь очертаниями, и уменьшаясь в размерах, превращаясь в особенное место для двух бьющихся в унисон сердец, затем произошло то, что происходит между мужчиной и женщиной. Мы оказались в кровати, где прошло ее посвящение в женщину, через кровь и боль, смущение и страсть. Не обошлось у нас и без нюансов. В какой-то момент, начав издавать сладострастные стоны, она вдруг резко замолчала. Когда я деликатно поинтересовался, что сделано не так, после минуты мучительных сомнений, мне было тихо сказано, что она испугалась своей страсти, испугалась показаться непозволительно распутной, после чего мне с трудом удалось подавить готовый вырваться у меня смешок.
Несколько часов пролетели как одна минута. Потом она долго приводила себя в порядок, а затем мы пили чай. Почти по-домашнему. Внешний мир снова исчез, оставив круг теплого оранжевого цвета, льющийся от абажура, аромат свежезаваренного чая, тиканье настенных часов и нежную улыбку самой красивой девушки на свете. В этой тихой, умиротворяющей обстановке было нечто хорошее, доброе, уютное.
Всю обратную дорогу Светлана молчала и, только когда мы оказались у ворот ее дома, сказала:
– Сережа, я просто не могла подумать, что ты можешь быть таким ласковым, добрым и чутким.
– Света, ты мое чудо. Мне было очень хорошо с тобой.
В ответ она мягко улыбнулась и произнесла:
– Мне надо идти. Поцелуй меня на прощанье.
Новый, 1917, год я встречал в семействе Антошиных. Мое опасение, что будет много гостей, рассеялось сразу, стоило только переступить порог дома. Не было слышно ни шумного веселья, ни выкриков, ни громкого смеха – обычных компонентов многолюдного праздника, а был слышен невнятный шум двух или трех голосов, негромкий смех и музыка. Кто-то играл на рояле и пел. Голосок был молодой и звонкий, но пел с душой, добавив слезинку в голос. Я прислушался.
Гори, гори, моя звезда,
Гори, звезда приветная!
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда.
Сойдет ли ночь на землю ясная,
Звезд много блещет в небесах,
Но ты одна, моя прекрасная,
Горишь в отрадных мне лучах.
– Лизавета Михайловна, – уточнила горничная, заметив, что я прислушиваюсь. – С чувством поют. Позвольте вашу одежду, сударь.
Отдав пальто, шапку и перчатки, я поднялся наверх. Переступил порог гостиной, и первое, что мне бросилось в глаза, – пушистая елка, сиявшая праздничными свечами. Ее ветви были щедро увешаны самыми разнообразными игрушками, между которыми висели мандарины, блестели яркими обертками конфеты и матово отсвечивали сладкие марципановые фигурки. На самой верхушке сверкала большая серебряная звезда. Увидев меня, первой с кушетки вскочила Светлана, за ней поднялся хозяин дома. Лиза, сидя за роялем ко мне спиной, обернувшись и увидев меня, ударила несколько раз сильно по клавишам, вызвав мощные и громкие звуки, потом вскочила и подбежала ко мне с криком:
– Дед Мороз! Дед Мороз! Он подарки нам принес!
– Здравствуйте, Елизавета Михайловна! Вот вам подарок, который не успел подарить к вашему дню ангела!
– Ой! Спасибо!
Под хруст разворачиваемой бумаги я поздоровался с отцом и его старшей дочерью:
– Добрый вечер, дорогие хозяева! Принимаете гостя?!
Только я успел перехватить радостно-счастливый взгляд Светланы, как раздался восторженный крик ее сестры:
– Папа! Света! Вы только посмотрите, что мне подарили!
– Какая прелесть! – воскликнула Света, прижимая руки к груди, а хозяин только крякнул, глядя на пасхальное яйцо, усыпанное серебряными цветочками, где на каждом листике лежала капелька росы – бриллиант.
– Папа, подержи! – она сунула футляр отцу и, открыв яйцо, снова закричала: – Ой! Смотрите! Какая красота! Внутри – серебряный ангелочек!
– Фаберже? – с явным удивлением в голосе спросил Антошин.
Я согласно кивнул головой и только сейчас понял, как сильно его озадачил. У меня не было сомнений, что младшая дочь уже поделилась с папой своими впечатлениями после того, как навещала меня со Светланой в госпитале, но если до этого у Михаила Антоновича были определенные сомнения, ведь Лиза – известная выдумщица и болтушка, то теперь он получил весомое подтверждение ее словам. Внутренне усмехнувшись, глядя на несколько растерявшегося хозяина, я спросил его:
– А что, больше гостей не ждете?
– На этот раз нет. Обычно Новый год мы встречаем с моим братом. Один год он к нам с семейством приезжает, а на другой – мы к ним едем, а тут перед самым праздником его младший сын подхватил простуду и поделился ею с папой, поэтому будем встречать, так сказать, в тесном семейном кругу. Девочки, – при этом он бросил укоризненный взгляд на дочерей, которые все еще продолжали восхищаться красотой подарка, – может, хватит восторгов! У нас, если вы не забыли, еще гость не накормлен!
– Ой! Сережа, извини! – бросила на меня смущенный взгляд Светлана.
– Сергей Александрович, вы мой самый-самый дорогой мужчина, – кокетливо и одновременно шутливо произнесла Лиза. – Большое вам спасибо! Я…
– Все, хватит разговоров! – прервал ее отец. – Прошу к столу, гость дорогой!
Потом был роскошный, уставленный яствами, стол с шампанским, вином и коньяком. К этому великолепию прилагался праздник, состоящий из смеха, тостов, пожеланий, шуток и красиво расцвеченный бенгальскими фейерверками и салютами, запускаемыми с балкона. Для меня наступивший 1917 год был более знаменательным и волнительным годом, чем для большинства жителей России, ведь с его началом пошел отсчет новой истории Российской империи.
В начале третьего ушла спать Лиза, а еще через какое-то время – Михаил Антонович. Мы со Светой остались вдвоем.
Глава 10
Окато не считал, что праздники – это серьезный повод пропускать занятия, поэтому со второго января мы приступили к тренировкам за одним-единственным исключением – взаимно пожелали друг другу счастья в новом году. Придя домой, я только успел выйти из ванной, как раздался звонок в дверь. Открыв, увидел на пороге Пашутина.
– Ты чего в ванной отмокаешь? Неужели вчера так набрался?
– Окато, – лаконично ответил я, не дав ему договорить. – Проходи!
– Вот изверг! С Новым годом тебя, Сергей! Счастья, здоровья и удачи во всех делах!
– И тебе, Миша! С какими хитрыми новостями пришел? – поинтересовался я у приятеля, переступающего порог моей квартиры.
– Что, просто так прийти поздравить уже не могу? – с хитрой улыбкой спросил он меня.
– Можешь, но тогда бы ты с собой коньяк принес.
– Ну, ты и язва! – весело ухмыльнулся он, снимая шинель.
Когда он прошел в гостиную и уселся за стол, я спросил его:
– Чай будешь?
– Варенье есть?
– Вишня и малина.
– Смотрю, ты так и живешь благодеяниями попадьи.
– Я хороший человек. Она хороший человек. Так почему одному хорошему человеку не помочь другому хорошему человеку?
– Ты так сказал, что мне сразу подумалось: может, между вами есть еще что-либо помимо варенья?
– Значит, чай с вареньем ты не будешь?
– Буду. Заваривай, потом поговорим. Кстати, я вишню буду.
Мы сели за стол. По комнате распространился аромат свежезаваренного чая. Пашутин подтянул к себе розетку с вишневым вареньем и принялся пробовать его, причмокивая языком, при этом делая вид, что его больше ничего не интересует.
– Ты пришел варенье есть или как? – не выдержал я.
– Спасибо, что напомнил, а я-то думаю: чего к тебе пришел? – съехидничал полковник. – Мы ведь с тобой почти две недели не виделись. Так? Как ты знаешь, вернулся я обратно в свой родной департамент и к начальству с докладом: прибыл! Принимайте с распростертыми объятьями! А те в растерянности хлопают глазами и так невинно заявляют: дескать, мы тебя не ждали. У вас, полковник Пашутин, вроде должность завидная, генеральская, во дворце образовалась, что вам тут делать. Их растерянность я прекрасно понял! У них и раньше со мной сложности были, но теперь я не просто полковник, а любимчик его величества! Меня так просто голыми руками не взять! Значит, стою перед ними весь из себя довольный, как мне вдруг такое предложили, что тут же и подумал: не ослышался ли я? Потом стал удивляться, как с их жалкими умишками они смогли до этого додуматься, пока не узнал всей правды. Оказалось, что где-то с месяц назад начальник Генерального штаба представил доклад военному министру по изменению работы внешней агентурной разведки. Суть его проста: создать особые разведывательные группы, которые будут постоянно находиться в стране, работая под прикрытием. Получать задания они будут через военных агентов или дипломатические миссии. Так вот, меня вызвали перед самыми праздниками…
– …и предложили возглавить группу.
– Как вы догадливы, поручик, даже не скажешь что в отставке! Да, поздравь меня! Я еду в Швейцарию. В Берн.
– Когда?
– Недели через три, не раньше. Дело совершенно новое, людей надо подобрать… Правда, задача уже передо мной поставлена.
– Так ты приехал, чтобы предложить мне съездить в Берн. Я прав?
– Да. Есть у меня одна задумка, и ты как раз подходишь для ее исполнения. Правда, только в том случае, если начальство соизволит одобрить мой план. Ты как?
– Желание есть, вот только что государь скажет?
– Извини, тут только тебе решать, – сразу заявил Михаил с хитрой ухмылкой, – но, насколько мне известно, умение настоять на своем – твой конек.
– Я подумаю, Миша.
Светлана постепенно входила в мою жизнь, заполняя ее, становясь необходимой для меня. Она словно стала второй половинкой моей души, сразу преобразив окружающий нас мир, делая его большим, объемным и красочным. Мне хотелось думать, что я тоже нашел место в ее сердце. Впрочем, мои сомнения были чисто теоретическими выкладками, так как ее глаза говорили только одно: люблю.
Мы много времени проводили вместе. Ходили на выставки, в синематограф, в театр. Раз в две недели я обязательно бывал в гостях в семействе Антошиных, пока еще на правах близкого друга семьи. Нередко сопровождал ее, по большей части, с учебы, по вечерам, но сегодня, при встрече, она неожиданно попросила поехать меня на вокзал, так как хотела проводить свою хорошую подругу, которая надолго уезжала в Москву.
Выйдя на перрон, я сначала скользнул глазами по составу в полтора десятка вагонов «Петербург – Москва», затем пробежал глазами по шумящей, галдящей, суетящейся толпе. Кондуктора в поте лица сортировали толпящихся перед вагонами суетливых и торопящихся занять свои места пассажиров. В различных направлениях бородатые носильщики, сияя начищенными бляхами, несли и везли багаж, понукаемые торопящимися пассажирами. В окнах многих вагонов уже видны головы пассажиров, которые добрались до своих мест и теперь взглядами и знаками прощались с теми, кто их провожает. Если из окон вагонов третьего класса видны армяки, грубые лица с бородами лопатой да закутанные платками головы женщин, то из окон второго и первого класса выглядывали женские лица в кокетливых меховых шапочках и солидные лица мужчин в пальто с бобровыми воротниками.
Мы подошли и остановились недалеко от трех вагонов первого класса, расположенных в начале состава. Пока Света выглядывала свою подругу, я с ленивым любопытством смотрел по сторонам, при этом невольно прислушиваясь к вокзальному шуму. С минуту наблюдал за каким-то купчиком, который с красной и потной физиономией метался из стороны в сторону, держа в одной руке дорожный баул, а в другой – корзинку с продуктами. После чего взгляд упал на жандарма в унтер-офицерском звании, ловко прокладывающего себе дорогу сквозь галдящую толпу, но при этом не забывающего окидывать суетящийся вокруг него народ цепким и внимательным взглядом. Я усмехнулся, когда он подошел к одному из моих охранников, но после короткого разговора взял под козырек и отправился дальше, а уже в следующую секунду меня привлекла несуразная парочка, прошедшая в нескольких шагах от нас. Высокий и упитанный бородатый монах в клобуке, а рядом с ним семенила небольшого росточка худенькая женщина в теплом пуховом платке и в шубке с заячьим воротником. Мне был слышен их разговор:
– Передайте поклон Петру Захаровичу, благочестивой Настасье Тимофеевне и чадам их, а Платону Семеновичу скажите, что ему за его вклад на том свете будет мзда великая, а в здешней жизни воздастся сторицею.
– Передам, батюшка, обязательно передам… – слезливо отвечала ему женщина.
Проводив их глазами, только повернулся к Свете, чтобы спросить, видит ли она свою подружку, как неожиданно откуда-то сбоку раздался громкий оклик:
– Сергей! Богуславский!
Я резко оглянулся, вслед за мной повернулась Светлана. В нескольких шагах от нас стоял бравый артиллерийский капитан. Лицо открытое, симпатичное, в глазах озорные огоньки. Аккуратно подстриженные усы. Плечи развернутые, широкие. Хорошо пригнанная по фигуре шинель, скрипящие ремни портупеи, шашка.
«Судя по простецкому отношению и пушкам в петлицах, это мой бывший сослуживец», – эта мысль сразу мелькнула, стоило мне только увидеть его форму. За его спиной стоял носильщик с чемоданом. Пока я рассматривал его, он уже кинулся ко мне, но в последний момент замер, наткнувшись на изучающий взгляд.
– Ты что?! Нет! Это точно ты, Сергей! – он сделал несколько шагов ко мне и остановился в некоторой растерянности, не видя ответной радостной реакции. – Погоди! Значит, то, что мне написал Сашка Буковский, правда?! Ты потерял память, да?! Ты не помнишь меня?!
По словам и поведению чувствовалось, что у офицера живая, открытая, непосредственная натура.
– К сожалению, нет. Я пришел в себя, но прошлое так и не смог вернуть. Поэтому, господин капитан, нам придется знакомиться заново, если у вас еще есть такое желание.
– Да как ты можешь такое говорить! – с возмущением воскликнул он. – Ты-то у меня в памяти остался! Разрешите представиться: Волин Валерий Дмитриевич!
– Так как мне представляться не надо, то разрешите представить мою спутницу Антошину Светлану Михайловну.
– Извините меня за избитый комплимент, Светлана Михайловна, но вы больше похожи на богиню, сошедшую на землю, чем на просто красивую женщину.
Видя его искреннее восхищение, Светлана несколько смутилась, при этом ее щеки чуть порозовели.
– Мне необычайно приятно слышать подобные слова от храброго офицера. Вы, судя по вещам, прямо с фронта?
– Так точно. Только с поезда.
– Вас кто-то встречает? – в свою очередь вежливо поинтересовался я.
– Сергей, брось выкать! На вопрос отвечаю: меня никто не встречает. Я специально не писал о том, что приезжаю, чтобы сделать своим родным сюрприз! Танюха уже, наверно, невестой стала! Ох! Извини! Не сразу я к этому привыкну!
Светлана, тем временем, быстро оглянулась по сторонам, а затем обернулась ко мне:
– Сергей!
– Ты нашла ее?
– Да. Вы уж извините меня, но мне надо отойти, – увидев вопросительный взгляд капитана, пояснила: – Подруга уезжает в Москву, возможно навсегда, хочу ее проводить. Сергей, стой здесь, я скоро.
Капитан какое-то время смотрел ей вслед, потом повернулся ко мне и с плохо скрытой завистью спросил:
– Невеста?
Я не примерял это слово по отношению к Светлане, поэтому оно застало меня врасплох.
– Точно не могу сказать.
– Так у меня есть шанс, Сергей?
– У каждого есть шанс, Валера, вот только не каждому дано им воспользоваться.
– Черт! Сергей! Ты никогда так не говорил! Так это ты или не ты? Я тебя помню совсем другим! Сашка писал, что после ранения в голову ты стал совсем плох, никого из окружающих не узнаешь, и вдруг на тебе! Вижу тебя, сильного, здорового, под ручку с писаной красавицей. Так что с тобой произошло?
– Тебе прямо сейчас, среди вокзальной толпы, рассказывать?
– Гм! Ты прав! Слушай, а поехали прямо сейчас ко мне! Со Светланой Михайловной! Ведь тебя мои родители давно знают и любят, как родного! Давай, Сергей!
– Извини, Валера, но прямо сейчас не могу.
– Понимаю. К тому же ты меня совсем не помнишь. Хорошо. Запоминай адрес…
Он продиктовал мне адрес, в ответ я протянул ему свою визитку, с адресом и телефоном.
– Жаль, что мне не удастся попрощаться со Светланой Михайловной. С превеликим удовольствием заглянул бы еще раз в ее большие зеленые глаза. Так когда мне вас ждать?
– Извини, но конкретно я тебе сейчас ничего не скажу.
– Понял, но ты учти, в столице буду только десять дней. До окончания отпуска.
– Отпуск?
– Нашу дивизию на переформирование отправили. Вот и отпустили часть офицеров… Ну, об этом потом, в другой раз поговорим. Так я жду тебя к себе в обязательном порядке, как одного, так и со Светланой Михайловной! Сейчас передавай ей глубокий поклон и скажи, что ее обворожительный образ навечно запечатлен в моем сердце! Ну, все, я поехал. Сил нет, как хочу увидеть родные лица! Два года их не видел! Понимаешь, два года! Смерти за это время сколько раз в глаза смотрел… Все, Сергей! Не прощаюсь, так как надеюсь тебя вскоре увидеть!
Как он сказал, так и произошло, причем уже на следующий день. Вернувшись с тренировки, я неожиданно застал капитана, вышагивающего взад – вперед перед подъездом моего дома. На лице отчаяние, тревога, боль. Стоило ему увидеть меня, как он сразу кинулся ко мне.
– Валера, что случилось?!
– Сергей, ты мне нужен! Как секундант! У тебя сейчас есть время?! Я хочу эту гниду похоронить как можно быстрее!
– Погоди! Давай зайдем ко мне, и ты мне все объяснишь по порядку.
– Нет! Идем со мной! Я все тебе расскажу по дороге!
– Мне надо переодеться, к тому же полчаса, мне кажется, ничего не изменят. Сейчас мы идем ко мне.
Капитан хотел возразить, но, бросив на меня сердитый взгляд, видно понял, что я от своего не отступлюсь, и утвердительно кивнул головой. Когда мы пришли в квартиру, мне пришлось чуть ли не насильно усадить его за стол.
– Дай мне десять минут, чтобы привести себя в порядок.
Когда я вернулся в гостиную, то сел за стол, напротив него.
– Рассказывай.
По возвращению домой капитана встретила буря восторгов со стороны близких. Они засыпали его вопросами, а он рассказывал, как жил, воевал, про своих боевых товарищей и так увлекся, что не сразу заметил, на его вопросы родные отвечают довольно скупо, но стоило ему упомянуть про случайную встречу со мной и очень красивой девушкой, как тут все и случилось.
– Стоило мне сказать, что девушка Сергея похожа на богиню и я почти влюбился, как с сестрой случился истерический припадок. Мать сразу увела ее в спальню, и только позже, когда сестре стало лучше и она заснула, родители поведали мне о страшной правде. Так, оказывается, называл ее эта сволочь… А потом бросил… Таню.
Даже среди родных говорить о подобном тяжело и больно, поэтому трудно представить, что делается в душе человека, когда ему приходится выкладывать подробности семейной трагедии чужому человеку. Лицо каменное, на скулах желваки играют. Костяшки даже побелели, до такой силы были сжаты пальцы в кулаки. Я смотрел на него, не зная, что и сказать, несмотря на то, что пережил нечто похожее.
– Да! Да! Черт возьми! От меня все скрыли! Сейчас… у меня только одно желание – убить этого мерзавца! Только после этого я смогу посмотреть в глаза сестре и брату! Только так!
– Почему брату? Валера, ты мне лучше расскажи с самого начала. Только кратко.
– Кратко? – он какое-то время смотрел мимо меня отсутствующим взглядом, видно, собираясь с силами. Семейные трагедии больно ранят сердце и душу, оставляя на них грубые, рваные раны, которые не заживают долгие годы. Люди стараются не бередить их, держа в глубине себя, за семью печатями. – Хорошо. Сестра была на последнем курсе, когда встретила этого подлеца, который закружил ей голову. Рестораны. Шампанское. Галантное ухаживание. Она, наивная дурочка, повелась на сказку о любви с первого взгляда, а потом была… спальня, а спустя два месяца он ее бросил. Она сделала попытку покончить с собой, и тогда обо всем узнали родители, а потом и брат. Он – не я, но поступил как настоящий мужчина. Найдя этого мерзавца, при свидетелях назвал его подлецом и потребовал извинений, тогда эта сволочь вызвала его на дуэль. Гришка пистолета в руках никогда не держал. Два раза перед дуэлью сходил в тир для тренировки, а потом пошел стреляться. Представляешь? Потом полтора месяца лежал в больнице с простреленной грудью. С трудом выжил. Пока он лежал, родители подали бумаги в полицию, по месту службы этого сукина сына и прошение императору. Видно, где-то что-то сработало, потому что от его семейства пришли и предложили деньги, и родителям, скрепя сердце, пришлось их взять. Гришка только-только начал выздоравливать, а Татьяна, узнав о брате, опять попала в больницу. Родителей не виню, они оказались в безвыходном положении. Дело замяли, этого мерзавца вышвырнули из гвардии и перевели в простой кавалерийский полк.
– Кто он?
– Поручик Бахметьев-Кречинский.
– О, как! Старый знакомый.
– Откуда?!
– Какая разница! Важно другое: у нас с ним есть один неразрешенный спор. При этом скажу тебе, Валера: этот мерзавец не достоин дуэли… зато вполне созрел для виселицы.
– Нет! Я не пойду в полицию и не буду писать прошение государю! Я просто убью его! Застрелю, как бешеного пса!
– Он хладнокровный и опытный стрелок, Валера, а ты весь на нервах. Так, может, мне…
– Нет! Не отомстив лично, я покрою себя позором, а если погибну, так позор мне уже не будет страшен!
– В таком случае, если ты его не убьешь, это сделаю я, с превеликим удовольствием.
Не знаю, что Волин услышал в моих словах, но, несмотря на свое состояние, он удивленно посмотрел на меня, словно видел впервые и сказал:
– Ты меня прости, но тот, кто сейчас сидит напротив меня, и Сережа Богуславский, которого мне когда-то довелось знать, совершенно разные люди. Он был большим, сильным, храбрым, но в глубине души очень мягким и добрым человеком. Твои слова не наигрыш. Ты сейчас говорил то, что думал. Я это чувствую. Ты…
– Об этом мы можем поговорить и потом, если будет желание, Валера.
– Ты прав. Идем.
Мы столкнулись с графом, когда он выходил из офицерского клуба, в компании двух офицеров. Его довольное выражение лица сползло при виде меня, но он взял себя в руки и, криво усмехнувшись, спросил:
– Что привело к нам господина Богуславского, новоявленного старца нашего государя?
Я не успел ничего сказать, как Волин сделал шаг вперед и, вперив в него взгляд, полный ненависти, сказал:
– Вам ничего не говорит имя Татьяны Волиной, поручик?
Лицо графа передернулось, тело напряглось.
– Вам какое до этого дело, капитан?
– Она моя сестра!
– И что вы хотите?
– Я вызываю тебя на дуэль, мерзавец! – с этими словами Волин снял перчатку и кинул ее с силой в лицо Бахметьева.
Глаза поручика вспыхнули от дикой злобы, а лицо перекосила гримаса, но он почти сразу взял себя в руки и уже спокойным тоном обратился к офицерам, которые стояли рядом с ним, удивленно наблюдая за неожиданно разгоревшейся ссорой:
– Господа! Как вы видите, меня вызвали на дуэль. Готовы ли вы стать моими секундантами?
– Извините, граф, но нам сначала хотелось бы знать, в чем, собственно, дело? – спросил его штабс-капитан.
– Оскорбления вам мало, капитан?
– Мало, граф. Особенно, если идет речь о чести девушки.
Бахметьев-Кречинский скривился, словно надкусил лимон, и сказал:
– Я, кажется, немного поторопился, предложив вам стать моими секундантами. Забудьте, господа, о моей просьбе. Прощайте.
Штабс-капитан и поручик-гвардеец, молча и холодно, откозыряли и ушли, не оглядываясь. Я посмотрел им вслед, затем повернулся к графу:
– Какая же ты наглая сволочь, Бахметьев, и как тебя еще… а вспомнил, Кретин… ский.
Лицо графа сначала побледнело, а затем пошло красными пятнами. Он смотрел на меня бешеными глазами, раздувая ноздри, но не сделал ни одного движения и только процедил сквозь зубы:
– Ты мне жизнью ответишь за это, Богуславский.
– Да ну? – наигранно удивился я. – И как? Подстережешь ночью и в спину выстрелишь?
Волин, до этого, молча и хмуро, наблюдавший за разговором, наконец не выдержал:
– Сергей, это недопустимо так оскорблять офицера. Пусть мужики подобным образом выясняют отношения, а ты…
– Как скажете, господин капитан. Замолкаю, дав вам возможность продолжить вашу «благородную» беседу.
Капитан только покосился на меня, после чего перевел взгляд на графа и сухо сказал:
– Пусть ваши секунданты обговорят условия с поручиком Богуславским. От меня единственное условие: организовать нашу встречу как можно быстрее.
– В этом наши желания совпадают, капитан. Пришлю секундантов прямо сегодня по адресу, который мне укажут, – сейчас голос графа звучал сухо, ровно, без малейшего следа эмоций.
Услышав адрес, поручик небрежно козырнул и пошел по улице. Волин некоторое время зло смотрел ему вслед, потом тяжело вздохнул и посмотрел на меня:
– Сергей, ты никогда таким не был. Что с тобой случилось?
– Ты не забыл, что у меня проблемы с памятью, Валера?
– Дело тут не в памяти, ты внутри изменился. Со стороны смотрю и не верю, что это ты. Словно в тебя, Сережа, втиснули чужую душу.
– Может, и так, но что это меняет?
У капитана при моих словах широко открылись глаза.
– Теперь давай по домам. Как только мне будет известно об условиях поединка, я тебя извещу.
Капитан несколько мгновений вглядывался мне в лицо, словно пытаясь что-то найти, и только потом ответил:
– Хорошо. Буду ждать. С нетерпением.
Не прошло и трех часов, как раздался звонок в дверь моей квартиры. Подошел, открыл. На пороге стояли два офицера.
– Господин Богуславский?
Кивнув согласно головой, я жестом предложил им пройти в квартиру. Подпоручик – кавалерист, совсем еще молодой человек, видно недавно выпущенный из училища, причем явно из богатой семьи, о чем говорила пошитая на заказ шинель, ухоженные усы, запах дорогого одеколона. Сейчас он всем своим видом старается показать, какой он отчаянный вояка, а у самого в глазах светилось детское любопытство.
– Подпоручик Батюшкин, – он щелкнул каблуками сапог и склонил голову в коротком кивке.
Вторым секундантом был штабс-капитан, лет сорока, с большой стриженой головой и правильными чертами лица, которое несколько портили сросшиеся мохнатые брови. Еще он отличался хриплым армейским басом, которым передал мне место и условия поединка.
– Штабс-капитан Левский, – представился он, при этом небрежно и коротко кивнул головой. – Мне поручено передать, что завтра, в восемь утра, граф Бахметьев-Кречинский будет иметь честь стреляться с капитаном Волиным. Выбор оскорбленной стороны – револьверы. Дуэльная дистанция – тридцать шагов. По команде «Начинай» сразу стреляют оба противника. Стрелять не более трех раз. У вас есть возражения к условиям дуэли, господин Богуславский?
– Нет.
– Отлично. Теперь о месте встречи. Я предлагаю…
После того как мы уладили вопрос о месте встречи, штабс-капитан неожиданно спросил меня, причем тон его был наглый и напористый:
– Милостивый сударь, вы сегодня посмели грубо оскорбить моего друга. Вы же не будете этого отрицать?!
– Нет, – ответил я и с усмешкой посмотрел на капитана, так как подобный способ отомстить как раз был в духе графа.
– Отлично! Так как граф уже дерется на дуэли, то он попросил меня не оставить без внимания столь дерзкую выходку. Я вызываю вас на дуэль!
– Сколько он вам пообещал? – вдруг неожиданно и в упор спросил я Левского.
Тот еще только начал багроветь и открыл рот, как подпоручик опередил его гневным выкриком:
– Вы не смеете говорить в подобном тоне с офицером императорской армии! Немедленно извинитесь!
– Свои извинения, господин подпоручик, завтра утром я пошлю господину штабс-капитану вместе с пулей. Теперь, простите, господа, у меня есть и другие дела.
Капитану, видно, очень хотелось сказать нечто резкое и оскорбительное в мой адрес, но мое спокойствие, а он не мог не видеть, что оно не наигранное, заставило его ограничиться только завуалированной угрозой:
– Завещание торопитесь писать? Это правильно. Оно вам пригодится, господин Богуславский, – после чего развернулся и чеканным шагом направился к двери. Вслед за ним поспешил юный подпоручик, обжегший меня напоследок гневным взглядом.
С самого раннего утра, первым делом, я стал решать вопрос со своей охраной. Подойдя к филерам, которых за эти месяцы знал не только в лицо и по именам, но и как живут, семья, дети и все такое прочее, обратился к старшему агенту:
– Васильевич, у меня к вам дело есть…
После того как он меня выслушал, лицо старшего филера приняло жалобное выражение:
– Нет! Нет и еще раз нет! Сергей Александрович, ради бога, заклинаю вас, не втаскивайте нас в вашу… как ее… авантюру! Моя забота, чтобы с вами никакой беды не приключилось, а вы дуэль затеваете! Мы не можем этого допустить! Прямо сейчас и пошлю во дворец человека с донесением! И больше слышать ничего об этом не желаю!
– Это не авантюра, это дуэль. Меня вызвали. Как я могу отказаться? Или вы хотите, чтобы я прослыл на всю столицу трусом?!
– Посмотрел бы я на того, кто вас в лицо трусом назовет! Но дуэль?! И не просите! Знаю, нам вас не удержать, но…
– Васильич, вы меня сколько времени знаете?! – начал давить я на филера. – Вот заметьте, я ведь подошел к вам и честно предупредил. Хотя мог тихо уйти! Потом нашли бы мой хладный труп на окраине города и чтобы вы тогда делали?! А так осторожно поедете и проследите, чтобы все было со мной хорошо. Но только из-за кустов!
– Да вы поймите, Сергей Александрович! С нас же головы снесут, ежели с вами…
Спустя десять минут, используя метод кнута и пряника, мне все же удалось уговорить старшего агента, при этом я твердо пообещал ему не дать себя убить, а он, со своей стороны, – держаться незаметно и по мере возможности ни во что не вмешиваться.
Когда мы подъехали, сумерки уже начали рассеиваться. Было промозгло, слякотно и сыро, как и все последние два дня. Впрочем, иной погоды и не могло быть, при температуре плюс три градуса.
«По новому календарю, сегодня, наверно, первое или второе марта, – подумал я, вылезая из возка. – Не погода, а мерзость какая-то».
На месте дуэли уже стояло два экипажа. Граф, двое его секундантов, военный медик и двое слуг, стоявших поодаль. Сам граф встретил нас холодным, ничего не выражающим выражением лица.
«Это сукин сын умеет держать себя в руках», – невольно отметил я хладнокровие противника, зато штабс-капитан, стоящий рядом с ним, откровенно нервничал, что было видно по его напряженному выражению лица и закушенной губе. Подойдя к ним, я сказал:
– Господа, у меня мало времени, поэтому давайте сразу приступим к тому, ради чего собрались.
Мой спокойный вид и небрежный тон, которым были произнесены эта слова, несомненно, произвели впечатление на всех присутствующих, но в большей степени они повлияли на штабс-капитана. Не удержавшись, он даже бросил взгляд на графа, в котором я прочитал вопрос:
– Во что ты меня втравил, приятель?
Подпоручик, которому поручили вести официальную часть дуэли, был горд оказанной ему честью, но при этом сильно волновался. Сделав пару шагов вперед, оглядел собравшихся и произнес:
– Господа офицеры, правила поединка требуют спросить: никто из вас не намерен решить это дело миром?!
В ответ оба противника только отрицательно покачали головами, после чего был произведен отсчет шагов и были обозначены места для дуэлянтов.
– Господа, прошу к барьеру!
Когда поручик и капитан стали на свои места, молодой распорядитель, волнуясь, поднял руку, а затем, промедлив несколько мгновений, резко бросил ее вниз, с криком:
– Начинайте!
В следующее мгновение грянули выстрелы. Как я и предполагал, нервы подвели капитана, и он на какую-то долю секунды промедлил с выстрелом, а вот у графа, завзятого дуэлянта, проводившего немало времени в тире, реакция оказалась отменной. Все же Волин, будучи раненным в грудь, нашел в себе силы выстрелить, но пуля, посланная ослабевшей рукой, лишь сорвала погон на шинели поручика. Второй раз капитан нажать на курок не успел, вторая пуля, посланная графом, ударила его в плечо. Вскрикнув, он пошатнулся и упал на спину. Перед тем как кинуться к нему, я бросил взгляд в сторону военного фельдшера, но стоило мне увидеть, что тот бежит к лежащему на земле телу, быстрым шагом поспешил к Волину. Лицо его было мертвенно-бледное, но при этом он был в сознании.
– Как ты? – я наклонился над ним.
Тот изобразил улыбку, более похожую на жуткую гримасу.
– Не могу умереть… пока эта сволочь… ходит по земле.
– Отойдите! Мне надо его осмотреть! – сердито и отрывисто воскликнул подошедший к нам фельдшер.
В этот самый миг подпоручик громко и четко произнес:
– Господин граф, если вы признаете свою честь удовлетворенной, то предлагаю считать поединок завершенным!
Бахметьев-Кречинский еще несколько мгновений смотрел на раненого Волина, потом произнес с пафосом:
– С ним мы закончили.
Несколько минут я наблюдал за работой врача, потом спросил:
– Как он?
– Пока жив, но его надо срочно перевязать и отвести в госпиталь. Промедление смерти подобно.
Развернувшись, я сначала посмотрел на графа, стоявшего с торжествующей улыбкой на губах, потом перевел взгляд на своего противника, штабс-капитана, а затем сказал:
– Господа, я буду в вашем распоряжении, как только отправлю капитана Волина в госпиталь. Надеюсь, вы не будете против на какое-то время отсрочить вашу смерть, капитан Левский?
Слова были сказаны не просто спокойно, а равнодушно, даже с некоторой ленцой, словно разговор шел о решенном деле. Капитан вздрогнул, словно его хлыстом перетянули по спине, лицо резко покраснело, и было видно, что он растерялся, но уже в следующую секунду взял себя в руки и несколько севшим от волнения голосом ответил:
– Да вы никак себя действительно в ангелы записали, коль посчитали себя бессмертной личностью, господин Богуславский.
После того как медик обработал и перевязал раны, я отнес капитана к пролетке. Извозчик, равнодушный пожилой мужик с окладистой бородой, только вопросительно посмотрел на меня, после того как я осторожно усадил раненого на сиденье. В ответ на его немой вопрос я сунул ему пять рублей, тот посмотрел на деньги, степенно кивнул и сказал:
– Благодарствую, господин. Куда едем?
Вместо ответа я повернулся к фельдшеру:
– У меня тут еще дела, господин доктор, которые без меня никак решить нельзя, поэтому у меня к вам большая просьба: как можно быстрее доставьте раненого в больницу. Вот возьмите!
Тот автоматически взял всунутую ему в руку банкноту в пятьдесят рублей и растерянно воскликнул:
– Погодите! Мне никак нельзя уезжать! Ведь…
– Поверьте мне на слово, здесь вам уже больше нечего делать.
Тот бросил на меня ошарашенный взгляд, затем спросил:
– Почему нечего делать? Как так? Вы мне должны объяснить!
– Езжайте! – уже с нажимом повторил я, после чего развернулся и направился обратно к месту поединка. Меня встретило напряженное молчание, которое первым нарушил подпоручик:
– Господин Богуславский, почему вы отпустили врача?!
– Потому что капитан Волин в нем нуждается больше, чем кто-либо из присутствующих здесь лиц. Я понятно объяснил?
– Вы слишком много себе позволяете, Богуславский! Вам так не кажется? – с неприкрытой угрозой в голосе спросил у меня граф.
– Хорошо, что вы о себе напомнили. Не волнуйтесь, до вас еще дойдет очередь. Если я не ошибаюсь, у нас остался еще один незаконченный разговор. Не так ли?
Поручик напрягся. Он прекрасно понимал всю опасность дуэли с Богуславским, но дикая ненависть, горевшая в нем холодным пламенем к этому человеку, а также образ первого задиры и записного дуэлянта, с которым намертво срослась его личность, даже не допустили мысли об отказе от поединка.
– Готов его продолжить, когда вам будет угодно, господин Богуславский, – небрежно произнес Бахметьев-Кречинский, сопровождая свои слова шутовским поклоном.
– Значит, вы не против, граф, разрешить его прямо здесь и сейчас? – уточнил я.
– Согласен. Здесь и сейчас.
– Отлично! Капитан Левский, я весь к вашим услугам! – с этими словами я отправился к месту, где до этого стоял Волин.
Растерянный подпоручик, не понимая, что стоит за нашим разговором, инстинктивно чувствовал, что ситуация обостряется, выходит за рамки обычных человеческих отношений. По нашему диалогу он уже понял, что судьба на этой дуэли столкнула еще двух, судя по всему, заклятых врагов. Неужели, еще одна дуэль? Не успел он так подумать, как Богуславский, став на место с оружием в руке, выжидающе посмотрел на него.
Левский, все так же продолжал стоять на своем месте с каким-то скорбным и отстраненным выражением лица, словно уже сам себя приговорил к смерти. Впрочем, так оно и было. В тот вечер, когда согласился оказать дружескую услугу графу и вызвал на дуэль какого-то штатского типа по фамилии Богуславский, он пошел в Офицерское собрание, где случайно услышал рассказ о необычной дуэли графа с каким-то инструктором стрельбы. Он бы прошел мимо, если бы не услышал знакомую фамилию. Прислушался, потом стал задавать вопросы и понял, с каким человеком ему предстоит завтра стреляться, но назад хода не было, так как дружеская услуга графа оценивалась в две с половиной тысячи рублей, а именно такую сумму составлял его карточный долг, который ему предстояло выплатить уже через два дня. Возможности достать деньги и отдать их в срок у него не было ни малейшей. Если до этого момента он подбадривал себя мыслью, что удача не должна оставить его, ведь он везучий, то теперь ему вдруг показалось, что он подошел к своей жизненной черте, и теперь просил бога помочь ему выжить в этом поединке. Именно от мольбы его оторвал громкий голос Батюшкина:
– Господа офицеры, правила поединка требуют спросить: никто из вас не намерен решить это дело миром?!
– Нет! – резко ответил я.
Левский замялся, хотел что-то сказать, но после того как наткнулся на мой взгляд, понял, что выбора у него нет.
– Стреляемся, – выдавил из себя штабс-капитан и медленно пошел к своему месту. Он сейчас напоминал человека, идущего на казнь. Дождавшись, когда Левский встанет на свое место, Батюшкин, поднял руку, затем, промедлив несколько мгновений, резко опустил, крикнув:
– Начинайте!
В следующее мгновение я уже нажал на спусковой крючок. Пуля попала капитану прямо в сердце, и он умер, даже не успев этого понять. Он упал ничком, и спустя несколько секунд стало видно, как вокруг него стал резко темнеть талый снег, смешиваясь с кровью. Все произошло настолько быстро, что произвело большое впечатление не только на еще не искушенного жизнью юного подпоручика, но и на графа, которого, в свою очередь, кольнула в сердце игла страха. Ему вдруг стало страшно. Если до этого дня каждый раз, становясь к барьеру, он считал дуэль своего рода игрой в рулетку, дескать, поставил на кон не деньги, а свою жизнь, но при этом считал себя готовым к смерти в любую секунду, то прямо сейчас, в первый раз жизни, ему не хотелось играть.
– Граф, к барьеру! – мои слова разорвали тишину не хуже пистолетного выстрела.
Подпоручик вздрогнул от громко сказанных слов, заставивших оторвать взгляд от тела и посмотреть на Богуславского непонимающими глазами. Только через секунду до него дошел их смысл, и ему вдруг показалось, что он смотрит не на человека, а на палача, только что казнившего человека и требующего себе новую жертву.
«Точно, палач. Так мне про него и сказал поручик Маевский».
Эта мысль привела его еще в большую растерянность. Не зная, что сказать или сделать, он бросил растерянный взгляд на графа, которого считал идеалом настоящего офицера и всячески старался подражать ему, но сейчас вместо уверенности в глазах и улыбки победителя он увидел напряженное лицо испуганного человека. Все это вместе так поразило юного офицера, что все вопросы, которые он хотел задать, застряли в его горле, но Бахметьев-Кречинский уже шел к барьеру, не дожидаясь официального приглашения к дуэли, но, не доходя до места, остановился. Ему мешал труп капитана, о котором как-то все сразу забыли. Граф какую-то секунду смотрел на труп, потом, не поворачивая головы, коротко бросил слугам:
– Осип! Гришка! В экипаж его! Живо!
Встав на место, граф попытался улыбнуться, но это ему плохо удалось, улыбка вышла настолько кривой, что могло показаться, он вот-вот заплачет. Всегда уверенный в себе, сейчас, в эти самые секунды он боялся, как никогда в жизни, из последних сил держа себя в руках.
У меня почему-то не было сомнений в том, что он прямо сейчас взывает к Богу, а может и к дьяволу, чтобы тот сохранил его грязную душу. Любой ценой. Теперь пришла моя очередь усмехаться.
– Что, страшно тебе, Бахметьев?
Он, видно, хотел что-то сказать в ответ, но передумав в последнюю секунду, сжал губы так, что те побелели. Молодой подпоручик, с бледным, растерянным лицом, комкая от волнения перчатки, пытался понять, что ему делать, ведь нарушены все правила Дуэльного кодекса, но при этом прекрасно понимал, что, несмотря на все его возражения, дуэль все равно состоится. Это соображение все и решило. Он медленно поднял правую руку, тем самым давая шанс остановить дуэль, потом еще несколько секунд помедлил, а затем резко бросил ее, вниз, громко крикнул, с каким-то надрывом:
– Начинайте!!
Выбросив руку вперед, я выстрелил. На месте левого глаза графа образовалась черная дыра, а в следующую секунду его тело глухо шлепнулось в кроваво-грязную жижу, разбрасывая брызги. Не успел он рухнуть на землю, как к нему кинулись слуги с истошными криками:
– Ой, батюшки!! Да как же это?! Убили!! Насмерть убили!!
Я опустил оружие. Батюшкин какое-то время смотрел на меня, потом перевел взгляд на труп графа и несколько секунд смотрел, как его слуги, стоя на коленях перед его телом, рыдали в голос, потом медленно, словно нехотя, зашагал в их сторону. Подойдя, застыл, словно в каком-то оцепенении, но при этом было видно, как его губы двигались, шепча молитву. Когда, закончив молиться, он трижды перекрестился, я посчитал, что правила приличия соблюдены и, подойдя к ним, спросил:
– Надеюсь, вы не откажете подвезти меня до города?
Взгляд, которым меня прямо ожог подпоручик, можно было считать вызовом на дуэль, но слова так и не были сказаны, а после нескольких мгновений, полных тяжелого и злого молчания, последовал его резкий кивок головой. За всю дорогу мы не произнесли ни звука, если не считать тихих всхлипываний слуги, правившего лошадьми.
По поводу последствий я не сильно волновался, зная о положительном отношении Николая II к дуэлям, который считал, что подобное решение проблем должно повысить моральные качества в офицерской среде, зато скорость реакции отца Бахметьева на дуэль стала для меня, в некоторой мере, неожиданностью. Мне было известно, что его отец богат и влиятелен, но попасть к государю без предварительной записи не каждый министр мог.
Уже на следующий день, когда я возвращался после тренировки домой, меня перехватил курьер от государя с приказом немедленно прибыть во дворец.
«Почему немедленно?! Что-то случилось?!»
Быстро собравшись, я приехал и только попросил в приемной доложить обо мне государю, как от одного из адъютантов вдруг неожиданно узнал причину вызова: несколько часов тому назад у государя побывала группа придворных во главе с камергером двора его величества графом Бахметьевым-Кречинским. Мне захотелось выругаться.
Император встретил меня недовольно-хмурым взглядом. С минуту курил, потом сухо спросил:
– Вы мне ничего не хотите сказать, поручик?
– Что вы хотите услышать, ваше императорское величество?
– В прошении, поданном сегодня на мое имя графом Бахметьевым-Кречинским, вас называют убийцей!
– Это была дуэль. Мой товарищ, капитан Волин, пригласил меня быть его секундантом, на что я дал свое согласие. Когда ко мне пришли секунданты от его противника, мы обговорили условия, и при этом один из офицеров оскорбил меня. Я вызвал его на дуэль, а на следующее утро мы стрелялись.
– Пусть так, но вы застрелили, кроме штабс-капитана, сына графа. У вас с ним ссоры не было. Или что-то было?
– Ваше императорское величество, я вам все объясню, но чтобы не быть голословным, прикажите найти и прибыть к вам подпоручика Батюшкина. Он был вторым секундантом графа.
За то время пока мы ожидали, я рассказал, как происходила дуэль, но при этом ни словом не упомянул о трагедии семьи Волиных, потом попросил не наказывать мою охрану. Государь, зная меня, кивнул, соглашаясь. Наконец на пороге кабинета появился подпоручик Батюшкин. Он удивился моему присутствию в кабинете государя, но затем, несмотря на волнение и некоторую сбивчивость рассказа, подтвердил сказанное мною. Стоило ему закончить, как я обратился к государю с вопросом:
– Ваше императорское величество, что вы знаете о трагедии семьи Волиных?
– Волины? Интересно, что я должен о них знать?
«Что и требовалось доказать. Меня выставили убийцей двух славных офицеров, а о подоплеке дела, позорной странице из жизни Бахметьевых-Кречинских предпочли не упоминать. Логично. Если об этом узнают в обществе… Скандал будет… На пол-России слухи разнесутся».
– Капитан Волин, вызвавший на дуэль графа, защищал честь своей семьи… – начал я, затем кратко изложил рассказ о двойном горе, постигшем семью Волиных. Подпоручик, услышав о «подвигах» графа, занервничал, а затем и вовсе опустил глаза в пол, словно набедокуривший мальчишка, которого застали на месте преступления. У императора уже на середине моего рассказа исчезло злое раздражение, оставив вместо себя досаду. Стоило мне замолчать, как он ткнул потухшую папиросу в пепельницу, резко встал и, ни слова не говоря, обойдя стол, остановился у окна. Несколько минут стоял неподвижно, глядя в окно, потом резко обернулся ко мне и сердито спросил:
– Почему они не обратились непосредственно ко мне?!
– Все очень просто, ваше императорское величество. Их запугали, а затем купили. Кто они, а кто камергер его императорского величества двора Бахметьев-Кречинский?
Последнюю фразу я произнес со скрытой издевкой. Императору не понравились мои слова, что было заметно по тени раздражения, мелькнувшей на его лице, но он сделал вид, что ничего не заметил, и только спросил:
– Если такое понадобится… они будут согласны предстать перед судом и дать показания?
– Да, ваше императорское величество.
– Хорошо! Теперь я хотел бы вам заметить, поручик… – как вдруг резко оборвал фразу, словно только теперь заметив Батюшкина, и тут же отпустил его: – Вы свободны, подпоручик!
Стоило за офицером закрыться двери, как император, при этом было видно, что он сдерживает себя, резко стал мне выговаривать:
– Пусть это объясняет и даже по большей части оправдывает… гм… ваши действия, поручик, но решать подобные дела частным порядком неприемлемо! Недопустимо! Все должен решать офицерский суд чести! И только он! Вы противопоставили себя офицерскому обществу и нарушили правила Дуэльного кодекса! Здесь граф прав!
Негодование государя было оправдано его личной жизненной позицией. Несмотря на внешнюю мягкость характера, император Николай II весьма положительно относился к самому факту существования дуэлей. Известны случаи, когда поединки совершались с его разрешения, как, например, дуэль, состоявшаяся в 1908 году между генерал-лейтенантами К. Н. Смирновым и А. В. Фоком.
– Пусть так. Вот только насчет слова «убийца» я не согласен, пусть лучше будет «палач».
В ответ император только досадливо поморщился, так как понял, что все его возмущенные высказывания прошли мимо моего сознания, при этом зная меня, развивать эту тему не стал, а затем поинтересовался:
– Капитан Волин… Как его раны?
– Выздоравливает, ваше императорское величество. Ему бы отпуск по здоровью…
– Выпишут! Будет ему и отпуск, и деньги! – этими словами он выплеснул из себя остатки раздражения и вернулся к своему обычному состоянию. – Сергей Александрович! Вам надо будет на какое-то время уехать из столицы. Нам не нужны лишние сплетни, а главное – поводы для новых дуэлей! Гм! Я знаю графа и могу с определенностью сказать, что сын пошел в отца. Надеюсь, вы поняли меня, поручик?
– Понял, ваше императорское величество, и полностью с вами согласен.
Государь бросил на меня слегка удивленный взгляд, как-то больно быстро упрямый и в какой-то мере дерзкий поручик согласился с ним. Нет ли тут подвоха?
– Вот и отлично. Куда думаете отправиться?
– Поеду с полковником Пашутиным в Берн. На три-четыре недели.
Император бросил на меня косой взгляд. Он явно чувствовал себя обманутым, причем при этом сам загнал себя в ловушку.
– Вы нужны мне здесь! – но сразу понял, что противоречит сам себе, поморщился и спросил. – Зачем вам это? Впрочем, к чему я это спрашиваю? Ведь ответ на подобный вопрос мне уже как-то дал полковник Пашутин. В ответ на предложение возглавить мою охрану, он ответил так: на мое место (в разведке) нет желающих, не говоря уже об острой нехватке профессионалов своего дела, а на место начальника охраны найдутся сотни людей, желающих занять подобную должность. Хм! Так и вы.
Я решил промолчать, не желая вызывать новый всплеск раздражения государя. Тот закурил, и какое-то время мы молчали, пока он не сказал:
– Бог вам судья, Сергей Александрович. Решили так решили. Идите.
Не успел я миновать караульных у ворот, как вдруг неожиданно увидел подпоручика Батюшкина. Судя по его белому, застывшему лицу тот явно замерз, поджидая меня. Увидев, быстро подошел ко мне и чуть хрипловатым от волнения голосом сказал:
– Приношу вам свои самые искренние извинения, господин Богуславский! Мне ничего не было известно о том, что произошло в семье капитана Волина. Граф рассказал нам совсем не то… Поверьте, для меня это будет уроком на всю жизнь! Я вот что хочу сказать… и пообещать. Сегодня в Офицерском клубе я всем расскажу о подлости Бахметьева-Кречинского!
– Вы не думаете, что за этим может последовать вызов на дуэль?
Его глаза сразу стали злыми и колючими.
– Я офицер, сударь! Честь имею!
Он резко и четко приложил руку к козырьку фуражки, затем по-уставному повернулся и зашагал, прямо держа спину и придерживая левой рукой шашку.
«Пойду и я. Навещу раненого».
Переступив порог больничной палаты, я, чтобы не нарушать традиции, сразу спросил:
– Ты как?
Несмотря на свой бледный вид, он заставил себя усмехнуться:
– Неплохо. У тебя как дела?
– Это не я лежу на больничной койке, а значит, мои дела лучше, чем твои. Кстати, у меня есть для тебя подарки. Держи. Вот тебе газета с некрологом одному графу.
Кривясь от боли, он неловко взял газету левой рукой, потом несколько раз пробежал глазами по странице, пока не нашел нужное место. Прочитал некролог один раз, за ним другой, и на его лице разлилось удовлетворение. Осторожно положил газету на кровать, потом поднял на меня глаза:
– Даже не знаю, как могу тебя отблагодарить, Сергей. Ты так много сделал для всей нашей семьи, что…
– Забудь. Вот тебе еще один подарок, – и я положил на газету пачку денег.
– Нет! Убери! Я и так должен тебе по гроб жизни! Убери их…
– Примешь. Если не тебе, то твоим родителям они понадобятся. Пусть свозят в Крым Гришку и Таню. Вчера мне довелось разговаривать с твоей матушкой, и она мне поведала, что у твоего брата после ранения появились проблемы с легкими, так что свои возражения оставь при себе, а сам подумай о родных. И еще. Насчет своей службы не волнуйся. Тебе дадут отпуск по ранению и выпишут деньги.
Какое-то время мы молчали, потом Валера неожиданно сказал:
– Знаешь, Сергей, тебя мне, наверно, сам Господь Бог прислал.
Его слова заставили меня внутри усмехнуться и подумать о том, что, услышав подобные слова, император получил бы дополнительное подтверждение моему мистическому происхождению, но вслух сказал:
– Не думаю, а теперь извини, Валера, мне надо идти.
Но стоило только мне подняться с табуретки, как он воскликнул:
– Ты мне только скажи: как он умер?
– Ему было страшно. Очень страшно, поверь мне, – несмотря на то, что это было только полуправдой, эти слова не вызвали внутри меня отторжения. Ведь я только не сказал всей правды.
– Мне бы очень хотелось увидеть глаза этого мерзавца перед смертью, но теперь хотя бы я могу это себе представить.
– Выздоравливай, Валера!
Пашутин, услышав, что я получил разрешение царя ехать с ним в Швейцарию, неожиданно отреагировал бурным всплеском веселья.
– Ты так не радуйся, я ведь еще не все сказал. Со мной поедет личная охрана. Рота гренадеров и две пулеметные команды. Кстати, едем мы не в международном вагоне, а на бронепоезде. Это так, для большей безопасности. И, вообще, скажи мне спасибо, что с нами едет только рота. Ведь когда мы с государем начинали разговор об этой поездке, он что-то начал говорить о дивизии, которую был намерен послать вместе со мной, в качестве охраны.
Пашутин несколько секунд удивленно смотрел на меня, а потом начал даже не смеяться, а ржать, как застоялый жеребец. Наконец, спустя какое-то время, он успокоился, но при этом все же не преминул осторожно меня спросить:
– Что, разговоры об охране серьезно были?
– Нет. Это была шутка. Теперь рассказывай, во что ты хочешь меня втравить?
– Хочу тебе предложить поехать со мной в качестве… циркового атлета.
– Ты серьезно?
– Более чем. Мы выезжаем в качестве труппы русских артистов, приехавших по приглашению самого крупного театра-варьете Берна! Это не должно вызвать пристального внимания швейцарской разведки, так как из разоренной войной Европы много всякого разного народа едет в тихую и сытную Швейцарию, чтобы выжить в эти смутные дни. Вот только с английской разведкой обстоит не так уж хорошо, там наши обличья известны, да и ты фигура приметная, но я исхожу из того, что операция, ради которой приглашен, продлится от силы неделю, после чего ты уедешь обратно. Думаю, за это время к тебе даже присмотреться не успеют. Я же человек опытный, знаю свое дело и всегда укрытие себе найду, а со временем налажу связи… В общем, ты меня понял.
– Послушай, если мне придется выступать на сцене…
– А кто сказал, что ты будешь выступать? Я, согласно своим новым документам, по национальности австриец, работаю помощником импресарио. Моя работа заключается в том, чтобы найти для представления артистов, достойных выступить на сцене прославленного театра-кабаре. Я тебя привожу, представляю, а тебя не берут, говоря: ты нам не подходишь. В итоге: с вами не заключают контракта, сударь, и вы уезжаете обратно в Россию, как там говорят русские: не солоно хлебавши. Все ясно?
– Теперь ясно.
– Раз тебе все ясно, то тогда прямо сегодня займемся делом. На все тебе отпущена неделя. За это время тебе сошьют костюм для выступления, помогут придумать сценическое имя, напечатают афиши. Также освоишь пару-тройку силовых трюков…ну и тому подобное. Завтра утром к тебе подойдет молодой человек. Дмитрий Аркадьевич Сухоруков. Год учебы в технологическом университете, потом ускоренный выпуск школы прапорщиков, ранение. В тот день, когда его выписали из госпиталя, был подписан мир с Германией. Он, как и многие, посчитал это крушением империи и чуть было не совершил… гм… нечто плохое. Чисто случайно в тот самый момент я оказался рядом с ним, поддержал, потом определил к нам на курсы. У парня неожиданно оказались хорошие способности к языкам и слежке. Он до этого самостоятельно изучал немецкий язык, а сейчас так и вовсе очень даже неплохо говорит на нем. Он подойдет к тебе завтра днем, когда ты придешь со своей борьбы.
Уже позже я узнал, что чувство глубокой признательности и почтительности бывшего студента, потерявшего своих родителей еще в юности, он перенес на Пашутина, считая его своим благодетелем, и тот стал ему вроде опекуна, держа при себе и доверяя несложные дела. Несмотря на легкий характер и молодость, Дмитрий оказался дельным организатором. Сначала он отвез меня к портному, который шил для цирковых артистов, после чего мы поехали на окраину города, где в одном из грязных и обшарпанных доходных домов он представил меня хозяину одной из сдаваемых там комнат. Кем тот был ранее, нетрудно было догадаться по обилию афиш, висевших на стенах, где был нарисован богатырь, демонстрирующий свою силу. Сейчас заплывший жиром человек, стоящий передо мной, мало чем походил на силача, изображенного на афишах. Если только пышными и длинными усами.
Бывший цирковой силач обошел вокруг меня, потом несколько раз провел пальцами по усам, приглаживая их, после чего сказал:
– Вот стать, так стать! Просто богатырская стать! Ну-ка, парень, давай на руках сразимся! Посмотрим, на что ты способен!
Подойдя к столу, стоявшему у окна, мы сели по обе его стороны на табуретки, поставили локти на стол и сцепили ладони. Мне не доставило особого труда уложить его руку три раза подряд. Бывший атлет раскраснелся, на его лбу выступили бисеринки пота. Помяв кисть после третьего поражения, он с восхищением посмотрел на меня и сказал:
– Первый раз вижу такую силищу. Ты меня как ребенка…. Хм! Как тебя звать, парень?
– Сергей.
– Ты меня зови Васильевич! Я покажу тебе, как надо вести себя на арене, а затем мы с тобой освоим несколько простых силовых номеров, которые всегда имели успех в цирке. Для начала возьми этот двухпудовик и покажи, как ты умеешь креститься.
Следующие дни я только и делал, что рвал цепи, ломал подковы и завязывал металлические пруты узлом. Несмотря на то, что все это было нужно только для одной-единственной демонстрации руководству театра-варьете, мне не хотелось даже в малейшей степени подвести Пашутина.
Дмитрию, как оказалось, тоже отводилась роль в моем номере, своего рода клоуна, неуклюжего помощника атлета. Глупо и невпопад шутить, дурашливо тужиться, пытаясь поднять гирю или натыкаясь на меня с разбегу, падать с испуганными криками, к тому же это соответствовало его веселому и дурашливому характеру. Через пару репетиций у него это стало выходить настолько естественно, весело и забавно, что я ему в шутку предложил подумать о карьере в цирке.
– Ваше величество, прибыл начальник генерального штаба генерал Эрих фон Фалькенхайн.
– Пусть войдет.
Адъютант сделал шаг назад и отступил в сторону, скрывшись из виду. Из-за двери послышался его громкий и отчетливый голос:
– Господин генерал, его императорское величество вас ждет!
Генерал переступил через порог кабинета и остановился. Когда дверь за его спиной захлопнулась, он встал по стойке смирно и принялся рапортовать:
– Ваше императорское величество, генерал…
Император выслушал его, затем сказал:
– Проходите, генерал, и сразу садитесь, так как у нас с вами будет долгий разговор.
Генерал прошел и сел на стул с высокой спинкой. Даже в положении сидя, фон Фалькенхайн умудрялся смотреться так, словно стоял навытяжку по стойке «смирно». Несмотря на то, что Вильгельм знал генерала с детства, почему-то подметил он это только сейчас. В другое время он, возможно, мог бы пошутить по этому поводу, но сейчас предстоял слишком серьезный разговор, чтобы начинать его с шутки.
– Как дела на фронте, генерал?
– Позиционная война, ваше величество. У генералов противника нет ни дерзости, ни смелости для наступательных действий, их солдаты просто запуганы и не верят своим командирам. Генеральный штаб ждет только вашего приказа, ваше величество. План, что был нами разработан, вами одобрен, но приказа к наступлению мы так и не получили. Будет ли мне позволено узнать, чем вызвана эта задержка?
– Для этого я вас и вызвал, Эрих. Дело в том, что несколько дней назад о встрече с нашим послом в Берне попросил представитель английского короля Георга. Заметьте, не от имени парламента или совета министров, а от английского короля, который является не более чем символом монархии, но никак не реальной властью в стране. Как вы думаете, генерал, зачем он приехал?
– Британцы – хитрые и изворотливые торгаши. Если переговоры сорвутся, то они здесь будут ни при чем, а если получится договориться, то они будут первыми при разделе пирога. Не сомневаюсь, что за свое предательство они хотят нового раздела колоний.
– Вы правы, генерал, они согласны закрыть глаза на оккупацию Бельгии и части Франции, а взамен хотят получить французские колонии в Африке. Британцы прекрасно понимают, что обессиленная Франция будет не в силах их удержать, и в то же время они опасаются нашего усиления в Европе. Об этом говорят их переговоры с американским правительством. Если мы продолжим наступление на французов и тем самым покажем всему миру, что готовы идти до конца, то Америка, которая сейчас нейтральна, может выступить на стороне наших противников. Теперь вы понимаете, чем вызвана задержка наступления?
– Да, ваше величество. Но все же осмелюсь задать вопрос: вы не боитесь, что это просто уловка, чтобы дать время до подхода подкреплений из Англии и формирования новых французских дивизий?
– Весь последний месяц мне на стол ложатся доклады о настроениях в Англии. Они говорят только об одном: англичане не хотят воевать. После того, как за них перестали умирать русские мужики, призыв добровольцев сократился более чем вдвое. Пару недель назад в Лондоне и в ряде крупных городов прошли массовые протесты против войны, на которые их подвигло выступление в парламенте представителей оппозиционных партий, потребовавших сменить правительство и выйти из войны. Они испуганы, Эрих! И это только начало!
Начальник генерального штаба резко вскочил со стула и вытянулся, словно ему только что отдали команду «смирно»:
– Железный кулак наших армий раздробит хребет любого врага! Только прикажите, ваше императорское величество!
При виде такого явного проявления веры и преданности кайзер с гордостью подумал: «Мы не можем не победить, ибо Бог и провидение за нас!»
– Да, Эрих, так и будет! Господь не оставит своей милостью германский народ, ибо наша нация есть не что иное, как проводник его священной воли!
– Воля Господа и ваш гений приведут нас к победе, ваше императорское величество!
Вильгельм окинул одобрительным взглядом вытянувшегося в струнку генерала:
– Садитесь, Эрих, наш разговор еще не закончен.
Когда начальник штаба снова сел, император продолжил:
– Как вы могли понять: на мировой арене сейчас складывается не самая простая ситуация и мне сейчас очень бы пригодился талант русского провидца.
Генерал с некоторым удивлением посмотрел на правителя Германии. Принимать советы от какого-то грязного славянина? Зачем, если и так все очевидно?! Окончательно раздавить Францию, после чего Англия сама станет на колени. Потом придет очередь Америки. Император понял состояние генерала и позволил себе иронически улыбнуться:
– Что засомневались в своем кайзере, генерал?
– Как вы могли подумать такое, ваше величество!
– Все просто. Он мне нужен только на один раз! Вот посмотрите! – и Вильгельм придвинул генералу лист бумаги, лежащий перед ним.
Спустя несколько минут начальник генерального штаба осторожно положил отчет германской разведки обратно на стол.
– Англичане спланировали покушение на Богуславского, но так, чтобы подозрение пало на нас. Изворотливые лисы! Извините, ваше высочество! Но чем он им досадил? Или они знают, кто он на самом деле?
– Судя по всему, не знают, но и без этого он, как говорят русские, им изрядно насолил.
– Насолил? А! Испортил еду! Это, как я догадываюсь, видимо, связано с покушением на русского царя? Газеты тогда много писали.
– Со вторым покушением тоже, хотя об этом почти не писали, – съехидничал кайзер.
– Было еще одно покушение? Не знал. М-м-м. Так зачем Богуславский едет в Швейцарию?
– Помочь своему приятелю, полковнику Пашутину, разобраться с этим делом.
– Извините, ваше величество, но я не совсем понимаю, зачем ему это надо?
– Какая разница. Главное, что он через неделю будет в Берне. Наша разведка нейтрализует англичан. Но это не ваша забота, генерал. Напомните фамилию вашего офицера, кто занимался Богуславским?
– Подполковник Дитрих фон Лемниц, ваше величество.
– Так вот. Вы лично отдаете ему приказ. Когда Богуславского возьмут в Берне, то его передадут с рук на руки вашему офицеру. Тот привезет его в Берлин. Еще. Для нашей разведки он русский советник, обладающий секретными сведениями. И только.
– Все будет исполнено в точности, ваше величество.
– На этом все. Идите, генерал.
Глава 11
Поездка в Швейцарию вылилась в долгое и нудное путешествие, с многочисленными пересадками и ожиданиями на вокзалах. Еще только поезд подходил к перрону столицы, как Пашутин сказал:
– Инструкции на крайний случай вы получили, а сейчас действуем, как договорились. Я выхожу отдельно. Вы ищете гостиницу. Идите пешком, извозчика не брать, таким образом, следуя за вами, я попробую отследить возможные хвосты. Если что будет, дам вам знать, если нет – у вас четыре часа свободного времени. После чего возвращаетесь в гостиницу и ждете меня.
Так мы и сделали. Сняли номер, но только для себя. Погуляли, пообедали в маленьком кафе, после чего вернулись и стали ждать полковника. Прошло не менее часа, как раздался стук в дверь. Открыл. На пороге стоял полковник. Аккуратно прикрыв за собой дверь, щелкнул замком, потом прошел в комнату. Подойдя к окну, посмотрел наружу, осторожно выглядывая из-за занавески, довольно кивнул, а затем повернулся к нам:
– Пока все в порядке. Теперь о вас. Я договорился насчет вас, завтра с утра пойдете на просмотр номера. Полчаса, и вы свободны. На этом ваша официальная миссия будет закончена. Все хорошее я вам рассказал, теперь поговорим о плохом. Нам надо прикрыть агента при получении секретных данных от чиновника из Министерства иностранных дел одного из государств. И вот тут начинаются странности.
– Какие именно? – поинтересовался я.
– Для такой работы берут своих людей, а не вызывают группу черт знает откуда. А если брать, то опытных агентов, знающих страну и местную специфику. И последнее. Почему меня, полковника разведки, направленного сюда для создания разведывательной сети, решили задействовать как простого агента?
– То есть тебе это все не нравится? – снова спросил я.
– Нравится – не нравится! Приказ получен – выполняйте! – в ответ недовольно буркнул разведчик.
– Так что вы предлагаете делать, Михаил Антонович? – спросил его Дмитрий.
– Пока не знаю, Дима. Снестись с нашими в срочном порядке я могу только через наше посольство, но мне туда доступ закрыт.
– Тогда, может, мне сходить? – предложил я.
– Ты сам подумай, о чем ты говоришь! Кто с тобой там говорить будет?! Ты для нашего министерства никто и звать тебя никак! – Пашутин с минуту думал, а потом продолжил говорить: – В общем так! Приказ у нас есть, поэтому будем действовать, как нам приказано, но при этом настойчиво прошу: будьте предельно осторожны и при малейшем подозрении докладывайте мне. Если угроза будет явной – уходите! Бросайте все и по возможности уезжайте из страны! Вы меня поняли?!
Мы с Сухоруковым синхронно кивнули головами в знак согласия.
– Никого из вас в детали посвящать не буду. Это ненужные, да и опасные для вас знания. И последнее. Мне сообщили, что наше оружие прибыло и лежит на почте, в ячейке номер сто двенадцать. Вот ключ. Как мы будем работать дальше, объясню завтра. Я пошел.
На следующий день мы с Сухоруковым поехали на просмотр нашего номера. К нашему удивлению, мы не провалились. Нас очень хорошо приняли и предложили выступать два раза в неделю. Пришлось сделать вид, что сильно обрадовались, и со счастливыми лицами заявить, что прямо с самого утра приедем подписывать контракт. Выйдя, мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.
– Если мы, как агенты, провалимся, то пойдем работать на сцену, – пошутил я по поводу нашего неожиданного зачисления в труппу театра-варьете, на что Сухоруков весело расхохотался.
Снова побродили по городу, потом пообедали, вернулись в гостиницу и стали ждать Пашутина. Пару часами позже – стук в дверь и новая неожиданность. Полковник, прямо с порога заявил, что мы идем на вечернее выступление в один из кафешантанов Берна.
– Ур-ра! Идем по девочкам! – весело заорал Сухоруков.
– Если бы, – пробурчал разведчик. – Посидите пару часиков, выпьете по кружечке пива… и посмотрите на особу, которую с завтрашнего дня нам придется охранять.
– Кто такая? – спросил я.
– Мария Леопольдовна Закревская. Певица.
В подобном заведении мне пришлось побывать впервые. Плюшевые портьеры, полтора десятка столиков, небольшая сцена. Интерьер сразу не понравился – все выдержано в свете модернизма. Стены были изрисованы разноцветными квадратами, кругами и ромбами, но хуже всего смотрелся, по моему мнению, розовый занавес, закрывавший сцену, с нарисованными на нем синими квадратами. Воздух этого заведения был просто пропитан смесью табака, дешевых духов и алкоголя. Димке, в отличие от меня, здесь очень нравилось.
– Знаешь, Сергей, в этом месте есть нечто порочное и притягательное. А тебе как?
В ответ я только пожал плечами. После нескольких номеров конферансье, выйдя в очередной раз на сцену, объявил:
– Наконец вы дождались своего часа, господа и дамы! Для вас сейчас будет петь несравненная мадемуазель Мими!
Зал тут же взорвался овациями. В следующую секунду занавес раздвинулся, и нашим глазам предстала молодая женщина. У нее были большие глаза, пухлые губы и детская непосредственность девочки-подростка, но стоило мужскому взгляду скользнуть по глубокому вырезу ее высокой груди, крутым бедрам или стройным ножкам, как мысли сразу начинали стремительно скользить в греховном направлении. Певица, в которой сочеталось очарование девочки и порочно-красивой женщины, легко срывала аплодисменты, а уж от восторженных криков дрожал в зале воздух. Дмитрий, так тот прямо купался в этой игриво-сексуальной атмосфере, поэтому мне с большим трудом удалось его оттуда увести.
Мозг еще находился во власти полузабытья, но часть сознания уже проснулась. Этому фокусу я научился еще в той жизни, лежа в палате, готовясь к отражению боли, которая должна была скоро пробиться через барьер обезболивающих лекарств, но она не пришла, как и не было больничной койки. Вместо нее был мягкий диван в купе, а к нему – перестук вагонных колес. Скованные руки и негромкий разговор на немецком языке – все это дало мне понять, что меня куда-то везут в качестве пленника. Прокачал свои ощущения. Виски и затылок прилично давило, во рту было противно и сухо, но, в общем, особых проблем не было. В том, что с нами произошло, догадаться было несложно. Нас усыпили, добавив снотворное в завтрак, который мы заказали в номер. По крайней мере, как я ел, помню, а вот дальше…
«Что у нас получается? Хм. А получается у нас предательство. Пашутина посылают в Швейцарию. Он берет с собой меня, и нас на третий день накрывает немецкая разведка. Судя по тому, что целью стал я, капкан был поставлен именно на меня. Но как они могли знать, что я поеду с Пашутиным? И самый главный вопрос: зачем немцам подсылать ко мне убийц? – еще пару минут я поразмышлял над этой головоломкой, но в голову ничего так и не пришло, поэтому пришлось ограничиться невнятным выводом. – Что-то тут не вяжется».
На тему, что случилось с Сухоруковым и Пашутиным, я просто не стал думать, так как моей первоочередной задачей стало избавление от охраны и возвращение обратно в Берн.
Оставалось выждать момент.
«Жди момента. Дай противнику почувствовать свое превосходство и, когда он утратит бдительность», – атакуй, – вдруг вспомнилось мне одно из выражений моего японского наставника, и я стал ждать, продолжая неподвижно лежать с закрытыми глазами. Спустя какое-то время в дверь купе постучали условным стуком. Один из немцев встал и открыл специальным ключом дверь. Кто-то вошел, закрыл за собой дверь и что-то сказал. Судя по тону, он отдал какой-то приказ. В ответ один из охранников коротко и лаконично отрапортовал. Тут было два варианта развития событий. Охранник либо сообщил, что все в порядке, либо, что он все выполнит. После того, как его начальник покинул купе, дверь была снова закрыта, но охранник не сел, а вместо этого подойдя к столику, начал что-то делать. Еле слышный металлический лязг, какой-то неясный шум, и вдруг раздался характерный хруст стекла, который все мне объяснил – мне собирались ввести новую дозу снотворного. Один из охранников откинул плед, затем наклонился надо мной и…
Внезапность нападения и секундная растерянность охранников свели на нет все их преимущества, а вот с соблюдением тишины вышло не совсем хорошо, так как второй охранник умер не сразу. В любом случае ему надо сказать спасибо, он тоже пытался соблюдать тишину и захрипел уже в бессознательном состоянии, будучи в агонии. Последующие несколько минут я выворачивал карманы охранников, ища ключ от наручников, который нашелся в жилетном кармане второго охранника. Только я успел освободить руки, как раздался условный стук в дверь. Резко распахнув дверь, я увидел, стоящего в полном замешательстве человека. Секунды его растерянности мне хватило, чтобы молниеносно втащить его в купе. Закрыв дверь, обыскал его, но ничего для себя интересного не обнаружил.
– Где мои вещи и документы?
Он ответил мне на немецком языке, при этом пожимая плечами, дескать, он не понимает, что от него хотят.
– Нихт ферштеен? – уточнил я.
– Я. Я, – ответил он мне снова на немецком языке.
– Значит, не понимаешь русского языка, – подвел я итог нашему диалогу. – Что ж, придется приступить к его ускоренному обучению.
Окато в поисках своего стиля в искусстве рукопашного боя, как оказалось, много времени посветил юби-дзюцу – искусству поражения болевых и шоковых точек пальцами и теперь постепенно передавал мне эти знания.
«Вот тебе и практика».
Несколько тычков пальцами, и тело немца, судорожно задергавшись, начало медленно сползать на пол. Его рот был открыт, но из парализованного горла не доносилось ни звука. Спустя время я наклонился над ним и по зрачкам определил, что он еще находится в шоковом состоянии, но уже может слышать и понимать меня.
– Ты можешь ответить мне на несколько вопросов или умереть. Выбирать тебе.
Он еще не пришел в себя окончательно, но сумел кивнуть головой, невольно выдав себя этим жестом. Я усмехнулся.
– Где мои вещи и документы?
– В моем купе. В саквояже, на багажной полке.
– Вставай. Идем.
С моей помощью он утвердился на ногах, после чего мы перешли в его купе. Первым делом я убедился, что педантичные немцы оставили все мои вещи на месте, затем засунул в карман документы и сел напротив немца. Быстро оглядел его: крепок, жилист, подтянут, костюм от хорошего портного, и пахло от него хорошим одеколоном. В глазах страх и растерянность. Слишком резко и неожиданно все произошло для Дитриха фон Лемница. Целью его жизни была успешная служебная карьера, и это поручение должно было стать новой ступенькой к продвижению, к тому же, как сказал его начальник, император умеет быть благодарным. «Вот только мне никто не сказал, что этот человек – хладнокровный убийца».
– Даю вам шанс, при этом сразу говорю: мне не нужны военные тайны, так что никакого урона ваша честь не понесет. Хочу знать только то, что касается лично меня. Так как, наш разговор состоится?
Ему было больно и страшно, судя по его бледному и напряженному лицу, по бисеринкам пота, выступившим на лбу.
– Спрашивайте, – ответил он хриплым от еще не отпустившей его боли голосом.
– Где мы?
– Мы еще в Швейцарии и сейчас подъезжаем к границе.
– Вас здесь кто-то встречает?
– Нет, – сразу ответил он.
– Вы меня везли к императору?
– Да, – ответил он, сразу, не колеблясь.
– Кто еще знает обо мне?
– Только его величество и начальник генерального штаба Эрих фон Фалькенхайн, мой непосредственный начальник.
– Еще есть охрана в вагоне, кроме вас?
– Нет. Разрешите, я достану платок? Мне надо вытереть пот.
– Ради бога, – я подождал, пока тот промокнет свой лоб, и снова начал спрашивать: – На меня в Петербурге было совершено покушение. Ваша работа?
– Не знаю, о чем вы говорите.
Судя по всему, он не врал… или просто не знал.
– Где остальные русские?
– Кто? – он сделал наивные глаза.
– Ваш шанс выжить уменьшается прямо на глазах.
– Кроме вас, мне никто не известен. Мне только вас передали. И все. Поверьте мне!
Я внимательно и цепко следил за его глазами: ни в его тоне, ни в них не было даже намека на ложь.
– Пока верю. Мария Закревская ваш человек?
Вопрос оказался неожиданным, в его глазах что-то мелькнуло, но он все же предпочел соврать.
– Мне неизвестна эта женщина.
– Вы нагло врете.
Остатки гордости заставили его вскинуть подбородок, но, наткнувшись на мой жесткий взгляд, он смешался и отвел взгляд.
– Мне довелось слышать эту фамилию. Но это все, – почти выдавил из себя признание немец.
– Давно она работает на Германию?
– Не могу знать.
– Место вашей службы?
– Главный генеральный штаб. Офицер по особым поручениям, – на этот раз он ответил четко, без запинки.
– Странно. Почему вам, офицеру штаба, поручили похищение человека? Ведь это дело разведки.
– Так получилось, – ему не хотелось отвечать, но, вновь наткнувшись на мой настойчивый взгляд, понял, что объяснить придется, и продолжил: – Будучи доверенным лицом начальника генерального штаба, я с самого начала был привлечен к этому делу. К тому же знаю русский язык.
– Благодарю вас. Это все, что мне хотелось узнать. Передавайте привет Вильгельму. Надеюсь, он поймет.
После моих слов в его глазах появилась надежда, но ей было не суждено сбыться. Я встал, при этом делая вид, что собираюсь выходить, а в следующее мгновение моя вальяжная неторопливость сменилась стремительностью смертельного удара. Фон Лемниц умер прежде, чем понял, что его жизни пришел конец. Тело медленно завалилось на бок и уже начало сползать с дивана, как я поддержал, уложив его на диван, а затем придал положение спящего человека и накрыл его пледом. Снова перебрал свои вещи в саквояже. Все три глушителя к пистолету оказались на месте. С их изготовлением была целая история. Мастер, которому я их заказал, здорово намучился с их изготовлением. Внутреннюю схему глушителя я помнил с картинок в Интернете, но толком объяснить не мог и сумел только кое-как нарисовать. Только с пятой модели получилось нечто путное, но и здесь была закавыка: почему-то глушители выходили из строя после пяти-шести выстрелов. Именно поэтому пришлось взять несколько штук про запас.
Один из них положил во внутренний карман пиджака, остальные вернулись в саквояж. Туда же положил два браунинга с четырьмя запасными обоймами, взятыми у охраны.
«Вроде, все. Теперь мне надо попасть в Берн. Выйду на станции, предварительно закрыв купе. Когда состав уйдет, я тем временем сяду на обратный поезд. Ну, а дальше по обстоятельствам».
Определившись со своими действиями, я стал смотреть в окно, а спустя короткое время, поезд, резко сбавив скорость, стал подъезжать к станции. В окне мимо меня проплывали домики местных фермеров, поля и огороды, а еще спустя несколько минут сельская идиллия сменилась на городской пейзаж. Надев пальто, стал дожидаться полной остановки поезда.
Под звон станционного колокола, крики носильщиков и голос проводника, что-то громко объявляющий толпящимся у вагона пассажирам, я вышел из купе. Сойдя на перрон, стал неторопливо пробираться через суетливую и многоголосую толпу к небольшому зданию вокзала, как вдруг неожиданно почувствовал на своей спине чей-то чужой взгляд.
«Соврал немец. Они там не одни были».
Войдя в здание вокзала, резко свернул и подошел к большому окну, выходившему на перрон. Несколько минут наблюдал, но ничего подозрительного не заметил.
«Неужели показалось? – но уже через секунду мое мнение поменялось. – Не показалось».
Из вагона выскочил проводник. Мужчина с длинным носом и пышными усами. Его бледное лицо и выпученные от страха глаза говорили о том, что он или работал на германскую разведку, или был просто куплен, но так или иначе, увидев меня выходящим из вагона, забеспокоился, открыл купе и обнаружил трупы. Несколько секунд он стоял, дико озираясь, но стоило ему увидеть полицейского, как сразу кинулся к нему со всех ног.
Я, в свою очередь, развернулся и, не торопясь, чтобы не привлекать излишнего внимания, вышел из здания железнодорожного вокзала. Идя по улице, я пытался придумать оптимальный вариант своего возвращения в Берн. Самый простой способ – это возвращение на вокзал и покупка билета на обратный поезд, но он уже был нереален. Проводник меня опишет полиции, и первым под наблюдение попадет вокзал и близлежащие улицы, а затем патрули и филеры начнут прочесывать город. Следовало искать другой способ.
Уже, когда я шел по центральной улице городка, мне стало понятно, что здесь мне не укрыться. В нем проживало семь-восемь, ну, может, десять тысяч жителей. К тому же они тут все друг друга знают, а значит, чужак, особенно моих габаритов, здесь будет на виду.
«Надо как-то исчезнуть».
Время у меня пока было, так как от Пашутина я знал, что местные службы неторопливы и педантичны в своих следственных действиях, но он же и предупредил, насколько цепко и внимательно они ведут поиски преступника. Меня не готовили как разведчика, к тому же у меня не было богатого опыта Пашутина, так что приходилось что-то выдумывать прямо на ходу.
«Надо убраться из города. Вот только как? Вокзал отпадает. Может, у них есть какое-то транспортное сообщение с другими городами? Или просто уйти из города, а там по дороге уже искать попутную машину? Эх. Знал бы язык, насколько все было бы проще».
Единственное, с чем мне пока везло, так это с погодой. Наступили сумерки. Моросил мелкий, нудный дождь, и казалось, что воздух насквозь пропитался влагой. Уныло обвисли ветви деревьев, а пожухлая трава аккуратных газонов стелилась по мокрой земле. Редкие прохожие, подняв воротники теплых пальто, не глядя по сторонам, торопливо спешили по своим делам.
«В отель идти нельзя, их проверкой займутся в первую очередь. Попробовать снять комнату, а рано утром уйти? Хм. Вот только как объясниться?»
Среди моих вещей в саквояже был русско-немецкий разговорник, но даже с ним у меня было мало шансов найти жилье в незнакомом городе. Я уже начал склоняться к тому, чтобы найти в пригороде какой-нибудь сарай для ночевки, как вдруг услышал громкие крики. Они резким диссонансом вписывались в вечернюю тишину провинциального городка, где, похоже, даже собаки не имеют привычки громко лаять. Мысль о том, что мне безразлично куда идти, заставила меня свернуть в сторону шума. Вывернув из-за угла, понял, что источником громких звуков была какая-то старуха, стоявшая на пороге дома. Ее голос был хриплый и каркающий, словно одна из здешних мокрых ворон неожиданно обрела человеческий облик. Спустя мгновение мне стало понятно, что она кричит на молодую женщину, стоявшую по другую сторону маленького заборчика, окружавшего небольшой цветник перед домом, в окружении двух обшарпанных чемоданов, большой корзины и маленькой девочки, которая прижимала к себе куклу. Что произошло, понять было нетрудно. Эту женщину по какой-то причине выставили из дому, но она местная, а значит, знает, где можно устроиться на ночлег.
«Ей, похоже, тоже надо где-то ночевать. Так, попробуем решить эту проблему вместе», – не успел я так подумать, как старуха с грохотом захлопнула за собой дверь.
Пару минут я наблюдал за женщиной, надеясь, что она куда-то пойдет, но она по-прежнему продолжала стоять, глядя куда-то в пространство. Тогда я решил действовать сам. Подойдя к ней, я остановился напротив нее, но она словно не видела меня, в отличие от дочери, которая сразу спряталась за спину матери.
– Фрау! Вас ист… Помощь… нужна?! – спросил я ее, мешая русские и немецкие слова.
Женщина вздрогнула и уставилась на меня. Отчаяние ее было настолько глубоко, что она настолько ушла в себя, что ничего не видела вокруг, но спустя несколько секунд словно очнулась и с испугом уставилась на меня.
– Фрау… Черт! Как же с тобой говорить?!
Она робко спросила меня что-то по-немецки, на что я ответ покачал головой:
– Нихт ферштеен.
Страх из ее глаз исчез. Она на какую-то секунду задумалась, потом спросила меня:
– Руски?
– Я! – ответил ей по-немецки, а затем добавил: – Русский.
Стоило ей понять, что перед ней иностранец, как она снова растерянно замолчала, не понимая, что тому от нее надо. Пришлось мне снова продолжить разговор. Я сначала показал на нее пальцем, потом на себя, после чего сказал:
– Хаус. Снять квартиру. Фюр ди нахт. На ночь, понимаешь?
Когда она никак не отреагировала на мои слова, я ткнул пальцем в нее, а затем в себя, после чего достал бумажник. Этим я хотел сказать, что деньги есть, осталось только найти жилье, но, как и должно было случиться, женщина все поняла по-другому. Это было видно по ее залившемуся красной краской лицу, но уже то, что она не закричала и не попробовала меня ударить, давало мне определенную надежду. В наступивших сумерках трудно было что-то разглядеть на ее лице, но спустя минуту она кивнула головой в знак согласия, при этом даже попыталась улыбнуться, видимо, старалась начать играть роль шлюхи, но судя по чуть подрагивающим губам, она охотнее бы сейчас зарыдала во весь голос.
«Дура швейцарская!» – подумал я, а вслух сказал по-немецки:
– Идем. Где?
Женщина с минуту думала, потом взяв за руку дочку, а в другую руку – корзину, посмотрела на меня, а потом на чемоданы. Я взял ее багаж, и мы пошли, петляя по улочкам, пока спустя какое-то время не подошли к двери двухэтажного дома. Она постучала, а через минуту на пороге показалась плотная, высокого роста женщина. После короткого разговора, во время которого хозяйка дома не раз бросала в мою сторону любопытные взгляды, нас пригласили в дом. Я поставил вещи, затем поздоровался с хозяйкой по-немецки:
– Добрый вечер, фрау.
Она мне ответила и замерла выжидающе.
«Все правильно. Швейцарцы – люди практичные, поэтому надо начать с оплаты. Это должно произвести впечатление и сгладить ненужные шероховатости».
Достав бумажник, я вытащил пачку денег, тем самым демонстрируя перед женщинами свою состоятельность. При виде денег губы у хозяйки растянулись в холодно-вежливой улыбке. Ей, судя по всему, понравился мой деловой подход. Зная покупательную способность местных денег, я отделил банкноту в десять франков и протянул ее хозяйке. Та быстро сунула ее в большой карман на переднике и, растянув губы в вежливой улыбке, показала на лестницу, ведущую наверх. Взяв вещи, я направился к лестнице. Комната оказалась спальней, в которой стояла большая двуспальная кровать, зеркало-трюмо, пара стульев и кушетка. Хозяйка коротко переговорила с моей попутчицей и ушла.
Та уже начала расстегивать пальто, но, заметив мой взгляд, замерла и покраснела. Нервничая, несколько раз обвела взглядом комнату, после чего начала снимать пальтишко с дочки, которая стояла посреди комнаты с удивленным и непонимающим лицом. Девочке, наверно, было лет пять, но, на удивление, она не капризничала и почти ничего не говорила. Только когда мать посадила ее на кушетку, она что-то ей сказала, после чего та сразу посмотрела на меня. Поймав ее вопросительный взгляд, я спросил по-немецки:
– Что?
Она сказала, но сразу увидела, что я ничего не понял, показала жестом, что ест. Я согласно кивнул головой, достал бумажник и спросил:
– Кафе?
Услышав знакомое слово, она поняла, что я хотел сказать, и начала говорить, но сразу спохватилась и стала тыкать пальцем в пол, а потом показала жестом, что ест. Хозяйка пригласила нас на ужин. Я так и не понял: входит ужин в оплату жилья или нет, но решил, что надо расплатиться с женщиной за ее помощь, и пусть она понимает, как хочет, после чего протянул ей пятьдесят франков. При виде банкноты она вздрогнула, словно ее хлыстом ударили, жутко смутилась, покраснела, но деньги взяла и, опустив голову, стараясь не смотреть на меня, неловкими, судорожными движениями стала снимать с себя пальто. Она была молода, довольно мила и имела неплохую фигуру, правда, ее светло-коричневое платье, купленное на какой-то дешевой распродаже, сидело на ней бесформенной массой, по большей части скрывая все то, что дала ей природа. Сняв пальто, я повесил его в шкафу, после чего подошел к трюмо и стал рассматривать семейные фотографии. Хозяйка и ее муж, большой и крупный мужчина. На двух фото он был снят одетым в мундир. Ткнув пальцем, я спросил по-немецки:
– Солдат?
Она подошла, затем отрицательно покачала головой и повторила несколько раз:
– Нет. Не солдат. Нет.
– Ладно, бог с ним. Как тебя зовут? – и показал пальцем на нее.
Она, видно, поняла мой вопрос, в очередной раз покраснела и сказала:
– Магда, – потом подошла к девочке, сидящей на кушетке и играющей с куклой, погладила ее по голове и сказала: – Эльзи.
Я ткнул себя пальцем в грудь и сказал:
– Сергей.
Она натянуто улыбнулась. В этот самый миг пришла хозяйка с постельным бельем и пригласила нас к столу. Ужин прошел почти в полной тишине, не считая нескольких фраз между Магдой и хозяйкой дома. Встав из-за стола, я на несколько секунд задержался у фотографии ее покойного мужа, судя по траурной ленте, висевшей на ней. Хозяйка, стоя у стола, назвала его имя и что-то добавила по-немецки. Я не понял, и она, видя это, подошла к фото и ткнула пальцем в погоны его формы. Я пожал плечами. Секунду она соображала, а потом поманила меня к лестнице. Зайдя в спальню, она подошла к шкафу, достала откуда-то из глубины мундир своего покойного мужа, и только теперь я, разглядев петлицы, понял, что тот когда-то был почтовым служащим.
– Почта? – спросил я.
Видно, она уловила что-то знакомое в слове, так как закивала головой и несколько раз сказала:
– Да. Да.
Мне больше ничего не оставалось, как сказать «Гут» и тем самым завершить наш разговор. Хозяйка ушла, и мы остались одни. Магда стала играть с дочкой, а я, сев на стул, стал прокручивать в голове пришедшую мысль, а когда они вышли, сразу подошел к шкафу. Сбросив пиджак, примерил мундир, но он оказался мне мал, зато шинель, если ее надеть прямо на рубашку, оказалась мне впору, так же как и зимняя шапка с кокардой. Пока я переодевался, Магда, молча, бросила на меня пару удивленных взглядов, но на этом все закончилось.
«А больше мне ничего и не надо. Если бы только Магда согласилась поехать. Хм. Почтовый служащий вместе с женой и дочерью едет в Берн».
Потом женщина с дочкой спустились вниз, и их какое-то время не было, а когда вернулись, Магда принялась укладывать девочку спать на кушетке, но я, подойдя к ним, жестами объяснил ей, что они обе будут спать на кровати, а мне оставят диванчик. Женщина, наверно с минуту, удивленно смотрела на меня, потом взяла дочку и перенесла ее на кровать. Когда девочка заснула, Магда в некоторой растерянности сидела на кровати, искоса бросая на меня взгляды. Пришло время рассчитываться, но как? Я приложил палец к губам, а затем поманил ее к себе, жестом показывая, чтобы она села рядом. Со смущенным и красным лицом она неловко села рядом, опустив глаза. Я достал разговорник и под ее удивленным взглядом стал составлять фразы.
– Магда. Ехать в Берн. Со мной.
Она начала говорить, но опомнилась и ограничилась короткой фразой, которую мне удалось понять, найдя нужные слова в разговорнике:
– Согласна. У меня родная сестра в Берне.
Снова перелистал разговорник и выдал следующую фразу:
– Мне нужна одежда, – после чего ткнул пальцем в фотографию.
Она недоуменно на меня посмотрела, но когда я добавил, что хочу купить, она удивленно посмотрела на меня, но тут же закивала головой, дескать, поняла.
«Надеюсь, что ты действительна поняла».
Она начала говорить, но в следующий момент оборвала сама себя и ткнула пальцем в пол: схожу, узнаю. Я согласно кивнул головой. Владелица дома оказалась практичной женщиной и без всяких вопросов назначила цену в семьдесят франков. Я отрицательно покачал головой и дал ей банкноту в пятьдесят франков. Хозяйка взяла ее, при этом не смогла сдержать довольной усмешки. Судя по всему, она явно не прогадала. Мы снова остались одни. Магда, сидя на кровати, бросила на меня пару смущенных взглядов, в ответ я встал, прикрутил лампу, а затем прилег на диванчик и демонстративно отвернулся. После чего шорохи и скрип пружин сказали мне, что она легла. Выждав десять минут, повернулся и сел, при этом невольно бросил взгляд на кровать, но что-то увидеть под пышной периной на необъятной кровати было трудно. Сняв рубашку и брюки, остался в нательном белье. Только начал снова устраиваться на диванчике, как со стороны кровати раздались шорохи, а затем послышался звук еле слышных шагов. Я приоткрыл глаза. Магда стояла передо мной, в ночной рубашке. Керосиновая лампа света давала мало, но и его хватало видеть, как ходит от волнения ее грудь.
– Сергей.
Когда прозвучало мое имя, стало понятно, что она не мимо проходила, а пришла отдать долг вежливости. Если это можно так назвать. Мой взгляд невольно остановился на низком вырезе, из которого виднелась ложбинка меж двух высоко стоящих упругих грудей. Неожиданно мне захотелось их потрогать, почувствовать их упругость. Увидев мой жадный взгляд, женщина напряглась и снова, как девочка, покраснела, но, переломив себя, слабо улыбнулась, а затем, резко опустив руки, схватила за подол ночной рубашки и резко задрала ее, желая снять. Не знаю, насколько она сознавала красоту своего тела, но задранный подол обнажил отлично сложенное, а от этого еще более соблазнительное, женское тело с бесстыдно торчащими грудями. Я вскочил, даже не зная, чего хочу, но ночная рубашка уже упала на пол, а ее руки легли на мои плечи.
Ночь, как мне вначале думалось, оказалась не длинной, а наоборот, удивительно короткой, и все благодаря пылкой страсти Магды, у которой, судя по всему, давно не было мужчины.
Посадка на поезд прошла без малейшей заминки. Я поймал на себе несколько внимательных и цепких взглядов полицейских, но никто из них так и не смог до конца поверить в то, что почтовый чиновник, идущий по перрону с женой и маленькой дочкой на руках, и есть разыскиваемый убийца. Спустя четыре с половиной часа мы прибыли в Берн. Я помог Магде устроиться в маленькой гостинице, расположенной недалеко от вокзала, оплатив трое суток, после чего отдал ей еще сто франков, за что удостоился нежного объятия и поцелуя. Мы оба помогли друг другу, оба выполнили друг перед другом обязательства, как это понимали, а теперь могли быть свободны. Выйдя из отеля, я оглянулся по сторонам и, завидев кофейню, зашел в нее.
Если у Магды ее трудности шли к концу, то у меня они только начинались. Надо было решать, что делать дальше. Впрочем, план, в общих чертах, определился у меня в голове еще по дороге. В его основе лежал визит к шпиону-двойнику – Марии Леопольдовне Закревской, адрес которой мне был известен, вот только шансы, что она будет на месте, были пятьдесят на пятьдесят. Если немецкая агентура в курсе, что мне удалось бежать, то ее уже переселили в другое место, а меня в номере ждала засада, а если нет, то у меня был шанс прояснить судьбу моих товарищей.
Я не знал, что проводник вагона являлся внештатным сотрудником немецкой разведки. Ему платили за то, чтобы он, не вмешиваясь, чисто визуально контролировал доставку груза или человека. Если что-то шло не так, он должен был сразу позвонить и сказать кодовую фразу – своего рода пароль, означающий, что операция провалена. Так он и сделал, поэтому германский резидент в Берне уже спустя час знал, что «посылка» до Берлина не доехала, после чего сам позвонил своему начальству. Не успел он сообщить о провале, как на его голову посыпались угрозы, а на его попытку оправдаться, что это не его вина, ему предложили выбор: или он найдет Богуславского за тридцать шесть часов, или по истечении этого времени пустит себе пулю в лоб.
Спустя три часа вся германская агентурная сеть была поставлена на ноги, все полицейские и швейцарские спецслужбы, состоящие на зарплате у германской разведки, получили приметы человека по фамилии Богуславский и принялись за его поиски. Все места, куда он мог прийти, начиная с номера отеля Закревской и кончая центральным вокзалом Берна, были перекрыты. Я не знал, что Магда с дочкой снова отвели от меня подозрение местной полиции, как только мы прибыли на вокзал, в Берн.
Моя атлетическая фигура и незнание языка могли выдать меня в любую секунду. При этом понимая, что играю с огнем, я все же решил не мудрить, а идти напролом – прямо в отель к Закревской. Шел к отелю, петляя в узком лабиринте улочек и старательно избегая людных мест, хотя при этом дважды заблудился, но вышел к гостинице сам, никого не спрашивая. Уже на подходе к парадной двери отеля я вдруг заметил, что внимание большинства людей, идущих по улице, обращено на кого-то, кто шел впереди меня. Чуть ускорив шаг, я догнал идущую впереди необычную парочку. Первым шел юноша-курьер в униформе, несущий корзину цветов, при этом сама корзина и ее ручка были оплетены цветными лентами, а за ним важно вышагивал щеголеватый молодой человек, в желтом пальто, белом в черную клетку шарфе и белой кепке-букле.
Только я подумал: «Куда этот расфуфыренный павлин направляется?», как курьер, а за ним «желтое пальто» свернули к двери отеля. Теперь я знал, куда они идут. Это был, похоже, очередной воздыхатель несравненной мадемуазель Мими с цветами и признанием в любви. Пристроившись рядом, я изобразил на лице веселую улыбку, при этом старательно делал вид, что мы идем вместе. Войдя в отель и зайдя в кабину лифта вслед за «павлином», я напрягся. Если меня ждут наверху, у двери лифта, то при желании просто расстреляют в две секунды. Лифт загудел, поднимая нас на третий этаж, а затем, лязгнув, в последний раз остановился.
Когда мы вышли, то молодой человек, увидев, что я иду вместе с ними, секунду соображал, а потом нахмурился. Угадать его мысли было нетрудно: конкурент. У меня тоже исчезли сомнения в том, куда идет этот франт. Мы обменялись презрительными взглядами, но конкурент, очевидно, оценив ширину моих плеч, ничего не сказал, решив ограничиться громким хмыканьем. Агент, находившийся в вестибюле отеля, увидев меня, сразу позвонил наверх, вот только с ходу он не мог понять, я один или эти двое составляют мое прикрытие. Немец, несмотря на то, что не знал русской пословицы: кашу маслом не испортишь, решил сказать, что наверх поднимается группа, а там сидящие в засаде пусть сами разбираются.
Паулина Вайс, изображавшая горничную, была на хорошем счету у резидента немецкой разведки в Берне, и не только потому, что какое-то время они были любовниками. Она имела хорошую внешность, точеную фигурку, но этим ее достоинства не ограничивались, помимо этого она умела хорошо работать головой, метко стрелять, а совести у нее было не больше, чем у отпетого рецидивиста. Стоило нам выйти из лифта и пойти по коридору, как она сразу покатила нам навстречу тележку с принадлежностями, необходимыми горничной для работы. Ей предстояло определить, являются ли сообщниками русского агента франтоватый мужчина и курьер? Если «да», то дважды стукнуть в соседний, рядом с Закревской, номер и сказать условную фразу: «Господин, вы просили разбудить!», которая означала: требуется поддержка. В этом номере находились двое боевиков, предназначенных для силового захвата противника. Для захвата меня у нее в кармане белоснежного передника лежал специальный пистолет, стреляющий капсулами со снотворным. В принципе снотворное она собирались использовать, как только русский постучится в номер Закревской, но стоило ей увидеть, что вся троица остановились у номера певицы, то решила не рисковать и вызвать поддержку. Остановившись у соседней двери, «горничная» дважды стукнула, после чего произнесла условную фразу.
Курьер только занес руку, чтобы постучать, как из соседнего номера выскочили два плечистых молодых человека с оружием в руках. Все, кто был в коридоре, на какое-то мгновение замерли, одни от испуга и неожиданности, другие – оценивая обстановку, перед тем как действовать.
Паф! Паф! Паф! Хотя на стволе моего пистолета был глушитель, звуки все равно были достаточно громкими, и я не стал ждать, когда выскочит кто-нибудь еще, а вместо этого помчался к лестнице, а по ней вниз, к выходу. Все произошло настолько неожиданно и быстро, что курьер и франт в каком-то оцепенении несколько секунд смотрели, как сползают по белоснежным стенам, оставляя за собой красные дорожки, мертвецы с простреленными головами. Потом почти одновременно заорали и кинулись бежать. Услышав их вопли, два агента германской разведки, мужчина и женщина, находившиеся в номере певицы, выскочили в коридор. Стоило им увидеть трупы своих коллег, они, в свою очередь, кинулись на крики, хотя ничего не понимали, кроме одного, что, возможно, операция провалилась.
Не успел я сбежать по лестнице, как перешел на спокойный шаг, чтобы не привлекать излишнего внимания. Я уже пересекал вестибюль, как стали слышны крики, которые мгновенно привлекли внимание служащих и гостей отеля. Воспользовавшись этим, я вышел, а затем, свернув за ближайший угол, стал кружить по улицам и проулкам города, проверяясь, нет ли за мной хвоста, как учил Пашутин. Ходил я так не менее часа, пока не решил, что за мной никто не идет следом, а затем зашел в первую попавшуюся на глаза кофейню.
– Кофе, пожалуйста, – попросил я по-немецки у подошедшей официантки.
Сидя с чашечкой дымящегося кофе, я стал смотреть сквозь стекло на улицу и думать, как мне поступить дальше. Передо мной стоял единственный и в то же время жизненно важный вопрос: ЧТО ДЕЛАТЬ?
Оставшись один, без знания языка, в чужой стране и имея на хвосте немецкую разведку, я с каждым часом терял шансы на выживание. Попытка выяснить судьбу своих товарищей провалилась, и не по моей вине. Обвинить себя в том, что ничего для их спасения не предпринял, я не мог, но Пашутин в этой еще непривычной для меня эпохе неожиданно стал для меня первым (и пока единственным) другом. Как его можно бросить на произвол судьбы? К тому же оставался еще один, пусть слабый, шанс. На подобный случай мы, с Сухоруковым, получили от полковника соответствующие инструкции, которые требовалось применить только потеряв связь с другими членами группы. Причем сам Пашутин скептически отнесся к этой инструкции, заявив, что в случае прямой угрозы надо брать руки в ноги и бежать в сторону границы, а там добираться до России. Суть ее состояла в следующем: при потере связи или контактов агент должен был с двенадцати до часа дня находиться у входа в артистическое кафе под названием «Грустный Арлекин». Ожидать встречи он должен был два дня подряд, а если никто за это время не явится, рассчитывать только на самого себя.
«Сегодня я опоздал. Значит, пойду завтра, а пока надо найти жилье на сегодняшнюю ночь и разведать обстановку возле „Арлекина“».
Глава 12
Нужное мне кафе под необычным названием «Грустный Арлекин» нашлось в двадцати минутах неспешной ходьбы от центра города, на небольшой площади – перекрестке четырех узких и извилистых улочек. Еще на подходе были слышны взрывы смеха, а стоило подойти поближе, увидел источник столь громких звуков – пестро одетую группу подвыпивших актеров, очевидно, завсегдатаев этого места. Сейчас один из них что-то громко и оживленно рассказывал, при этом подчеркивая наиболее яркие и острые моменты мимикой и жестами, что вызывало веселые выкрики и смех его слушателей. Об этом кафе Пашутин сказал так: излюбленное место художников и артистов, которые звезд с неба не хватают. Они забегают сюда выпить кофе, опрокинуть рюмочку-другую, обменяться новостями или отпраздновать какое-либо торжество. Уже проходя мимо, я увидел, как распахнулась дверь заведения и на пороге показались две слегка покачивающиеся мужские фигуры.
«Хорошо набрались», – только я так успел подумать, как вдруг один из них резко остановился, сдернул с головы шляпу и, подняв лицо к темно-серым тучам, висящим над головой, затянул какой-то заунывный монолог. Веселой компании это явно не понравилось, и они, тут было ясно и без перевода, предложили отправляться солисту ко всем чертям. Приятель, видно, более трезвый, осознав опасность, резко дернул за рукав чтеца-декламатора, который от его рывка чуть не упал и сразу заткнулся, после чего потащил его за собой от греха подальше.
«Хм. Интересно, каково здесь живется местным жителям при таких сольных выступлениях?»
Эта мысль мелькнула у меня в голове и тут же пропала, пока я шел по улице, отмечая в памяти расположение магазинов, арок и проходов между домами, при этом мысленно рисуя для себя схему, где отправной точкой стал перекресток улиц перед кафе. Через дорогу напротив «Грустного Арлекина» расположилось сразу несколько лавок, где торговали зеленью, мясом и мелкой бакалеей. На противоположной стороне маленькой площади находились магазины другого рода, рангом повыше, но в какой-то мере связанные с миром искусства. Первым от угла шел букинистический магазин, за ним антикварный, а дальше всех – ювелирный. Пройдясь по улочкам, я попытался наметить наиболее подходящие пути отхода, а также выстроить план своих действий на завтра исходя из местности, а кроме того, кое-каких предположений.
Я исходил из того, что германская разведка уже знает, что я приехал в Берн и стараюсь выйти на своих товарищей. Если Пашутина и Сухорукова взяли, то из них могут вытащить сведения о месте встречи, чтобы поставить мне новую ловушку. Так проще и надежней, чем искать наугад человека в городе.
«Приведут, скорее всего, одного. Не будут рисковать, к тому же немцы тоже просчитают ситуацию, но при этом они знают, что сила на их стороне. Значит, надо как-то уравнять силы. Вот только как? Я ведь не профи в подобных делах. Место открытое и скрытного пункта наблюдения здесь найти невозможно. Если только не купить лавку целиком, что просто нереально. Конечно, можно пригрозить хозяину оружием… Хм. Оружием… Ограбление! Вот что мне надо! Только не лавки, а ювелирного салона! Он, насколько я знаю, находится от „Арлекина“ дальше всех остальных магазинов, и поэтому ставить там агента для наблюдения немцам нет смысла. Ха! Похоже, я нашел решение проблемы!»
Когда я снова вышел к ювелирному магазину, наступили сумерки. Витрина магазина была ярко освещена, а сквозь стекло видно, как продавец, льстиво улыбаясь, показывал колье супружеской паре. Второй продавец, со стороны, со скучающим видом наблюдал за ними. Неожиданно в глубине магазина шевельнулась темная фигура, которая чуть позже вышла свет. Это был охранник.
«То, что надо! Вхожу в магазин, изображаю ограбление, а затем иду на встречу. Думаю, пяти минут продавцам хватит, чтобы позвонить в участок и вызвать полицию. Хм. А если нет? Вообще-то это дело нельзя пускать на самотек… Надо самому. Над этим вопросом надо будет хорошенько подумать. Кстати, надо еще прикинуть, что у меня с оружием… и защитой. Погоди-ка! Я же видел оружейный магазин, когда искал отель. Вот куда мне надо заглянуть!»
Весь вечер, а также утро следующего дня у меня были предельно заняты подготовкой к встрече. Она была единственным шансом как-то исправить положение, а любая ошибка в моем плане могла мне стоить жизни или плена. Даже неизвестно, что хуже. Всего предугадать невозможно, но, тщательно подготовившись, можно рассчитывать на удачу, так как победы в моем положении не предвиделось. Почему? А где это видано, чтобы победители спасались бегством от противника? А так оно, скорее всего, и будет!
У меня мелькнула мысль прийти перед встречей на место и оглядеться, но подумав, решил этого не делать. К сожалению, рост и ширина плеч очень сильно выделяли меня из толпы, а значит, меня могли заметить и проследить. У меня и сомнений не было, что немцы, организовывая засаду, посадят агентов и боевиков во все более или менее скрытные места, вокруг «Арлекина».
Без десяти двенадцать я подошел к ювелирному магазину. Зайдя в магазин, повернул табличку на двери с «Открыто» на «Закрыто», после чего оглушил кулаком охранника, затем достал пистолет и загнал в дальний угол магазина покупательницу и двух продавцов.
– Где телефон?! – спросил я по-немецки у продавцов. Один из них робко указал на противоположную стену. На ней висел солидный ящик, украшенный завитушками и массивной трубкой. Взяв упирающегося продавца за плечо, я подтащил его к телефону и дважды повторил: – Ограбление! Полиция! Звони!
Все эти слова я вчера почерпнул у своего портье, который чуть с ума не сошел, пока не понял, что мне от него надо. Продавец сначала вытаращил на меня глаза, пытаясь понять, правильно ли он меня понял или нет, но когда я повторил в третий раз, при этом выразительно качнув стволом пистолета, он схватил трубку, потом стал повторять как попугай, с испугом глядя на меня:
– Полиция! Ограбление! Полиция!
Потом еще с минуту отвечал на вопросы дежурного полицейского, но стоило ему продиктовать адрес, как я вырвал из его руки трубку и бросил ее на рычаг, после чего улыбнулся ничего не понимающему продавцу и сказал:
– Гут! Шнель! Комм!
Отправив ничего не понимающего продавца в угол к остальным заложникам, я убрал пистолет в кобуру, достал часы и щелкнул крышкой. Без минуты двенадцать. Спрятав часы, я повернулся к заложникам и снова улыбнулся.
– Гут! Зер гут!
Но заложники, несмотря на мою улыбку и успокаивающие слова, не торопились расслабляться, очевидно, приняв меня за сумасшедшего. Подойдя к двери, выглянул наружу. Кругом было тихо и спокойно. Несколько минут постоял, а потом медленно пошел к месту встречи.
«С богом, Сергей Александрович!» – только я успел так подумать, как увидел фигуру Пашутина, стоявшего недалеко от входа в кафе. Лицо его было бледным и напряженным.
Стоило ему увидеть меня, как он отвел глаза и сделал вид, что не узнает. Я продолжал шагать по улице, неторопливым размеренным шагом, а сознание, тем временем, отмечало возможные очаги опасности. Вот из овощной лавки вышла молодая женщина и направилась ко мне. В одной руке у нее была открытая сумочка, в которой она что-то искала, но не было покупок, а стоило появиться из-за угла двум молодым парням, смеющимся какой-то шутке, я сразу понял, что это игра, так как им не было весело, судя по напряженным взглядам и словно приклеенным улыбкам. Где остальные? Словно отвечая на мой вопрос, из кафе вышли двое атлетически сложенных мужчин, которые довольно ненатурально попытались изобразить выпивших людей. Каждый шаг приближал меня к Пашутину, с каждым шагом росло напряжение. Время внезапно стало тягучим, а минуты тянулись и тянулись, растянутые длинными-длинными секундами.
«Где эта чертова полиция?!» – не успел я так подумать, как услышал приближающийся рев моторов. Пришла пора действовать! Вдруг неожиданно сработала моя интуиция, сыграв тревогу. Выхватив пистолет, я резко и неожиданно рванулся с места, держа курс прямо на Пашутина. Спустя секунду раздался отдаленный звук выстрела, и в то же самое мгновение у меня за спиной противно взвизгнула пуля, ударившись о брусчатку и уйдя в рикошет. Мысль о снайпере появилась и мгновенно исчезла, так как сейчас все окружающее меня пространство сместилось на мушку моего пистолета. Мишени были помечены, осталось только жать на спуск. Первая пуля досталась молодой женщине, которая только успела выхватить из сумки пистолет. Краем глаза я видел, как пуля отбросила ее к витрине лавки, слышал крик, а уже в следующее мгновение, выбросив на бегу руку, начал стрелять в сторону «смешливых молодых людей». Один из парней резко дернул головой, словно пытаясь вытряхнуть попавшую в ухо воду, и, обмякнув тряпичной куклой, повалился на мостовую. Второй агент успел еще раз выстрелить в меня и, тут же меняя позицию, отскочил в сторону. Я успел выпустить в его сторону две пули, заставив его инстинктивно пригнуться, и в этот самый момент снова кинуться в сторону, когда раздался быстро приближающийся рокот моторов. Я закричал:
– Пашутин, ходу!
В этот самый момент ударило сразу несколько выстрелов. Стреляли явно прицельно, «усатый» агент со своим напарником. Две пули больно ударили мне в спину, а одна пробила рукав пальто. Я метнулся пару раз в сторону, сбивая прицел. Снова засвистели пули, но в этот момент на перекресток с ревом выскочили две полицейские машины.
Стрельба сразу прекратилась, и я благополучно достиг намеченного мною угла здания. Замедлив бег, оглянулся. Пашутин, очевидно, решил поставить рекорд по скорости, так что почти уже настиг меня. Рассыпавшиеся полицейские кого-то начали преследовать, при этом не обратили на нас особого внимания, видно, посчитали за местных жителей, спасающихся от перестрелки. Исчезнув из поля зрения представителей власти, я перешел на быстрый шаг, и теперь горожане, идущие по своим делам, видели во мне человека, спешащего по срочному делу. Вскоре ко мне присоединился Пашутин. Какое-то время мы петляли по узким, кривым улочкам Берна, пока одна из улиц не привела нас к парку.
– Погоди, Сергей. Этот район я неплохо знаю. Тут недалеко есть небольшой отель. Если там прежний хозяин, то мы можем у него остановиться на ночь и решить, что делать дальше.
– Идем.
Я повернулся, чтобы идти, как он неожиданно воскликнул:
– Погоди-ка. Это у тебя что?!
Я только хотел повернуться, как он сказал:
– Стой так. Раз. Два. И еще третья дырка в рукаве. Это как понять? Ты у нас пуленепробиваемый, что ли?!
– А ты как думал?! – ответил я и неожиданно для себя расхохотался, все-таки напряжение давало о себе знать. Расстегнув пальто, я продемонстрировал ему немецкий нагрудник Sappenpanzer образца 1916 года. Он мог одеваться и сзади и спереди, поэтому я приобрел сразу две штуки, превратившись на короткое время в средневекового рыцаря. Пашутин оглядел его, затем пощупал и спросил:
– Где взял?
– Купил. Почти все деньги, что со мной были, отдал за этот железный наряд.
– Гм. Сколько же оно весит твое украшение?
– Скромно. Полтора пудика.
Он восхищенно покачал головой:
– Да ты с таким грузом бежал так, что не любая лошадь за тобой угонится!
– Это ты, что ли, та самая лошадь?
– Ха-ха-ха! – теперь уже развеселился Пашутин.
– Хватит смеяться. Пошли!
Подавив очередной смешок, полковник сказал:
– Извини. Это от нервов.
– Ну как ты? – спросил я его.
– Так просто и не скажешь.
По дороге мы завернули в магазинчик, купив немного колбасы, сыра и пива. Хозяин маленькой гостиницы, узнав Пашутина, тут же без лишних слов поселил нас в номер. Какое-то время, ничего не говоря, мы просто сидели и жадно пили пиво. Есть не хотелось. Вдруг полковник как-то резко откинулся на спинку стула и стал смотреть на меня, словно что-то искал только ему известное, потом тихо сказал:
– Знаешь, я ждал тебя и в то же время боялся, что ты придешь. Ты был моей последней надеждой, Сергей.
Я пожал плечами в ответ. Это лирическое начало, похоже, было следствием эйфории, когда человек, приговоренный к смерти, начинает понимать, что каким-то чудом спасся.
– Вот только одного не могу понять, зачем тебе так рисковать?! – продолжил он свой монолог. – Другой бы на твоем месте трижды подумал, перед тем как пойти… почти на смерть. Да это самое натуральное самоубийство! Я же человек, который хочет жить, ты это понимаешь?! Вот почему ты сейчас не радуешься жизни?! Ты ведь совершил подвиг, спас жизнь товарища и при этом остался живой! Вот прямо сейчас ты сидишь, пьешь пиво и ухмыляешься. Вот и все твои эмоции! А как ты стрелял! Ты хладнокровно и расчетливо расстреливал германцев, словно те изображали мишени в тире!
Я усмехнулся, видя, каким способом этот волевой и сильный человек выплескивает свой накопившийся за эти дни страх.
– Ему смешно! Именно поэтому ты мне иногда кажешься отлитым изо льда.
– Миша, к чему весь этот разговор?
– Не знаю. Просто иной раз хочется убедиться, что ты живой и нормальный человек.
– Убедился?
Еще один взгляд и ответ-вопрос:
– Может, мне, Сергей, пора начинать верить в ангела с железными крыльями?
– Это лично твое дело, – недовольно буркнул я, так как разговоры на эту тему меня раздражали.
– Да мое. Лично мое, – словно в какой-то задумчивости проговорил полковник, глядя куда-то мимо меня. Он как-то неожиданно сник, и мне было ясно, что его недавний всплеск эмоций не был своеобразной реакцией на освобождение.
– Что с тобой, Миша?
Он посмотрел на меня. У него был взгляд предельно уставшего человека.
– Знаешь, Сергей, вчера ночью я только под утро забылся. Сон был короткий, но яркий и четкий. Митька приснился. Студент был живой, веселый и какую-то мне веселую историю рассказывал.
Я внимательно посмотрел на Пашутина.
– Он мертв?
– Меня взяли утром на выходе из номера, я даже толком не успел понять, что происходит, как получил порцию хлороформа, а очнулся уже спустя несколько часов, в подвале, рядом с телом Дмитрия. Лицо, руки… Его пытали. Вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Спустя несколько часов ко мне в камеру пришел глава немецкой разведки в Берне фон Крауф. От Дмитрия он знал о месте встречи и теперь предлагал мне в обмен на свободу сдать им тебя. Услышав его предложение, я сразу дал согласие, потому что из того положения, что я оказался, это был единственный выход. У меня не было желания медленно умирать под пытками, а такой вариант давал мне шанс для побега или пулю, которая намного предпочтительнее медленного и мучительного конца. К тому же я считал, что тебя в Швейцарии уже нет, и был настолько в этом уверен, что стоило мне увидеть тебя, я даже в первый момент не поверил своим глазам.
– Ты знал о снайпере?
– Еще бы! Его посадили из-за меня, а меня предупредили: только дернись… Погоди! Ведь он стрелял в тебя! Но почему?
– Думаю, что они решили сначала ранить меня, а уже потом брать. Думаю, из-за страха, что так со мной не справятся.
– Вон оно как, – протянул Пашутин. – А я-то думал, как они тебя упустили. Ты, значит, наделал трупов и сбежал. Сколько положил?
– Троих.
– Силен. И сегодня двоих. Так ты скоро всю германскую разведку переведешь.
– Будем считать, что мы сторицей отплатили за Сухорукова.
– Нет! Это ты расплатился, а я – нет! Перед тем как уйти, я поклялся перед телом Дмитрия, что если останусь жив, приду и убью этих тварей. Всех до одного!
Его взгляд изменился, стал тяжелым, злым, давящим, а руки, лежащие на столе, сжались в кулаки, да так, что побелели костяшки пальцев.
– Тогда чего мы сидим? – спросил я его.
Пашутин бросил на меня недоуменный взгляд, словно не веря в мои слова.
– Ты предлагаешь пойти прямо сейчас?
Я согласно кивнул головой. Он как-то по-особому посмотрел на меня, потом зло усмехнулся и воскликнул:
– Око за око, зуб за зуб!
В его словах не было пафоса, а только неутоленная ярость. Сейчас он напоминал не человека, а палача, готового пролить сколько угодно крови для утверждения справедливости.
– Тогда давай готовиться.
Публичный дом мадам д'Оранже был похож на праздничную елку из-за обилия цветных лампочек, развешанных гирляндами на фасаде здания. Пройдя мимо дома, Пашутин свернул за угол, после чего провел меня к арке проходного двора, расположенного наискосок дежурного входа в бордель. Нам хорошо было видно, как под неяркой лампой в жестяном абажуре, висевшей на козырьке над дверью, стоял охранник, засунув руки в карманы пальто. Его лицо выглядело бледной размытой тенью из-под полей шляпы, но я не сомневался, что он настороже и внимательно наблюдает за всем происходящим на улице. Время от времени он оглядывался по сторонам, переступал с ноги на ногу и ежился, поводя широкими плечами под толстой тканью пальто. Ветер, гуляющий по проулку, был холодный, сырой и резкий, пронизывающий до костей. Спустя какое-то время охранник достал часы и посмотрел время.
Как мне рассказал по дороге полковник, публичный дом является штаб-квартирой немецкой разведки. По его мнению, это был наилучший вариант для встречи с агентами и осведомителями, которые приходили сюда под видом клиентов. Здание почти целиком было отдано под публичный дом, только черный ход вел к отдельной части дома, куда не было хода никому. Отсюда имела начало лестница, ведущая в глубокий подвал, расположенный под домом. Немецкая разведка приспособила его для своих тайных нужд. Комната для допросов, две камеры для заключенных, а также кабинет для особо тайных, приватных бесед. Всего это Пашутин не знал, но ему нетрудно было догадаться, когда его проводили мимо них.
Некоторое время мы наблюдали за охранником. Темное покрывало зимнего вечера надежно скрывало нас не только от глаз агента, но и от любого другого постороннего взгляда. Весь расчет был на бесшумность оружия и отравленные пули, которые должны были обеспечить тихую смерть часовому и его сменщику. Теперь нам оставалось только ждать. Вот охранник снова достал часы и посмотрел на время, затем спрятал их, после чего развернулся к двери и стукнул несколько раз. Я ожидал, что дверь откроется, и приготовился стрелять, но вместо этого в двери открылось маленькое окошечко на уровне головы. Оно выделилось ярким квадратом на фоне темной двери. Охранник перекинулся с кем-то короткими фразами, после чего окошко закрылось, а спустя минуту распахнулась входная дверь. Охранник, стоящий на улице, немного посторонился, и я увидел темную плотную фигуру в проеме двери. Не раздумывая ни секунды, я поднял пистолет и произвел два выстрела. Две фигуры охранников какую-то секунду стояли неподвижно, а потом медленно и беззвучно стали заваливаться на землю. Выскочив из-под арки, мы кинулись к открытой двери. Есть еще там кто-нибудь или нет?
Нам повезло, больше никого не было. Мы быстро втащили охранника внутрь и закрыли дверь. Теперь я смог оглядеться. Короткий и широкий тамбур, в котором стоял диван и урна. Пол закрывала грязная дорожка, тянущаяся к двери, расположенной на противоположной стороне коридора. Бросил взгляд на охранников, чьи лица сейчас напоминали посмертные маски-слепки.
– Куда нам дальше? – спросил я Пашутина, который, как и я, рассматривал покойников.
– Здесь недалеко вход в подвал. Когда меня выводили, вся дорога заняла несколько минут. Перед входом в подвал стоял еще один охранник, – с этими словами он осторожно подошел к двери, ведущей в общие помещения, и осторожно потянул за ручку. Та поддалась. Увидев, что дверь открывается, я быстро поднял руку с пистолетом, но оказалось, что дверь снаружи замаскирована тяжелыми шторами. Пашутин осторожно их раздвинул и посмотрел в щелку, потом повернул ко мне голову и приложил палец к губам. Я бросил на него вопросительный взгляд, на что он мне ответил жестом: подойди!
Подойдя, я посмотрел и увидел еще одного охранника. Его могучую фигуру обтягивал темно-синий с отливом костюм. С левой стороны пиджака была видна выпуклость. Пистолет. Он стоял перед стеной, задернутой такими же плотными и тяжелыми шторами. Неожиданно послышались голоса двух мужчин, которые шли в нашу сторону. Смена? Пашутин положил руку мне на плечо: отойди! – после чего сам приник к щели. Спустя пару минут по спокойствию полковника мне стало понятно, что мужчины проходят мимо, но в следующую секунду он резко отпрянул и шепнул:
– Убери охранника. Быстро.
Не понимая, что он задумал, я резко отодвинул штору и выстрелил навскидку прямо в широко раскрытые глаза немца, который, услышав шорох, развернулся в мою сторону. Спустя пару минут мы затащили в коридор третий труп. Закрыв дверь, подошли и остановились у входа в подвал. Судя по всему, эта часть здания была искусственно отгорожена от остальных помещений, а соединяла их с борделем только дверь, через которую только что вошли двое мужчин. Пашутин с минуту раздумывал, а потом сказал:
– Дай мне твой пистолет, а сам стой здесь и изображай охранника. Сними только пальто. Не волнуйся, если услышу звуки стрельбы, то пойму, что надо выбираться наверх. Но лучше будет, если мы обойдемся без лишнего шума. С Богом!
Стоять мне пришлось долго, не менее часа, когда наконец за шторой, закрывающей вход в подвал, послышался легкий шум. Рука сама нырнула за обшлаг пиджака. Резко шагнув в сторону, я развернулся, готовый выхватить пистолет. Штора пошла в сторону, и в проеме показался Пашутин. Лицо белое, глаза блестящие, дикие. Он посмотрел на меня, потом поставил на пол основательно набитый саквояж, судя по его раздувшимся бокам, и глухим голосом сказал:
– Продержись еще минут двадцать. Хорошо? – и исчез за шторой.
Эти двадцать минут растянулись на все сорок. Я уже был готов спуститься в подвал сам, когда он появился. Лицо бледное, напряженное, глаза блестят, при этом он нервными движениями, раз за разом, вытирал руки платком, заляпанным кровью. Какое время он так и стоял, глядя мимо меня куда-то в пространство, а потом вдруг неожиданно заговорил звенящим от возбуждения голосом:
– Митька мне чем-то сына напоминал. Такой же чернявый, худой, долговязый. Думал из него человека сделать! И сын умер, и Митька… И оба перед смертью мучились! Сын в горячке метался… Придет в себя, пить попросит… Так четверо суток… И второй… Мальчишку-то зачем пытали, твари?! Зачем?! Палачи, мать вашу! Я не Господь, прощать не буду!
– Все! Идем, Дмитрий! Об этом потом поговорим!
Он посмотрел на меня. В его взгляде была дикая смесь ярости и душевной боли:
– Никогда мы не будем об этом говорить, Сергей! Слышишь! Никогда!
При этом он сделал рубящий жест рукой и, видно, только сейчас увидел зажатый в кулаке окровавленный платок, который тут же, с явным отвращением и брезгливостью, отбросил в сторону.
– Уходим!
По прибытии в Петербург Пашутин был снят с должности начальника группы и отстранен от работы в связи с расследованием исчезновения (смерти) агентов Дмитрия Сухорукова и Марии Закревской при невыясненных обстоятельствах. Меня дважды вызывали на допрос по этому делу, где мне только и осталось подтвердить историю, которую выдумал мой хитроумный друг. Как оказалось, резидент немецкой разведки в разговоре с полковником позволил себе некоторую откровенность, очевидно, считая, что тот полностью в его руках. Именно тогда и всплыла фамилия советника в посольстве Станислава Игоревича Вахрушева, завербованного немецкой разведкой еще полтора года тому назад – это ему поставили задачу: вытащить меня в Швейцарию через Пашутина.
В свое время он представил начальству свою любовницу Закревскую в качестве завербованного им агента, для получения дополнительного заработка. Когда он получил задание от германской разведки, то решил разом убить двух зайцев: убрать надоевшую ему любовницу, но предварительно использовать ее в операции в качестве подсадной утки. Для начала он отправил лживое сообщение, что «певица» вышла на контакт с высокопоставленным офицером Генштаба и ему нужны дополнительные люди и средства. Судя по всему, он очень хорошо кого-то знал из военного министерства, раз в Берн отправили именно Пашутина, а за ним уже потянулся и я. Вахрушев ничего не терял в случае провала, так как собирался свалить все на Закревскую, объявив ее двойным агентом. Вот только он никак не думал, что Пашутин выйдет из этой передряги живой да еще документы прихватит из тайной штаб-квартиры. Эти документы, подтвержденные неожиданным исчезновением русского советника из посольства, дали возможность закрыть дело. При этом полковника не преминули попенять за авантюризм и неумеренный риск, после чего временно прикрепили к Петербургскому контрразведывательному бюро. О бойне, устроенной нами в штаб-квартире, естественно, в рапорте разведчика не было сказано ни слова. Об этом он мне рассказал, когда мы сели за стол. Правда, в этот раз Пашутин изменил себе и принес водку.
– Вот так-то, Сергей! Так мы и служим! Мы шпиона выявили в нашем посольстве, а мне говорят… Впрочем, о чем я говорю! Кругом только пустая болтовня и больше ничего! Все кругом говорят высоким стилем: Отчизна, защитим, грудью встанем! А сами… Все! Молчу! – Он замолчал и посуровел лицом. Какое-то время мы молчали, потом он налил себе и мне водки. Посмотрел на меня.
– Плохо мне, Сергей. Не уберег я парня. Думал, ничего сложного, пусть немного опыта наберется, язык лучше освоит… а оно вон как обернулось. Знаешь, всю дорогу сюда он мне почти каждую ночь снился. И не мертвый, а живой, – он тяжело вздохнул. – По приезде я в четырех церквах заказал молитвы за упокой и наказал им, чтобы сорок дней читали. Денег дал… А! Бери стопку! Подняли! Ну! За упокой раба божьего, Дмитрия Сухорукова!
Мы опрокинули стопки. Не удержавшись, я поморщился. Он криво усмехнулся и снова разлил водку.
– Гадость! Больше не буду.
– За это выпьешь, Сергей. Без возражений. Мы выпьем за тебя. Ведь ты мне не просто жизнь спас, а мою бессмертную душу! Мне там, – и он ткнул пальцем в потолок, – в райских кущах без нее никак нельзя! За тебя!
Он опрокинул в рот стопку, затем дождался, пока я выпью, и протянул наколотый на вилку крепкий соленый огурчик. Некоторое время мы ели, потом он откинулся на спинку стула и неожиданно сказал:
– Знаешь, Сергей, я ведь к тебе с вопросом пришел.
– Задавай.
– Скажи, только честно, есть доля правды в этих слухах об ангеле с железными крыльями?
– Ты же только что сам сказал: это слухи! И давай больше не говорить об этом! Надоело!
– После того, что произошло в Берне, даже не знаю, что и думать. Там, в камере, меня сначала душила дикая ярость, хотелось убивать, а затем пришла тоска смертная. В голове мысли одна мрачнее другой… потом вдруг появляешься ты – и я на свободе! Так это еще не все! Ты помогаешь мне выполнить мою клятву: отдаешь мне в руки Димкиных палачей! Как тут не думать о Божьем провидении!
– Мы уже говорили об этом. Тебе не надоело?
Какое-то время он молчал, потом сказал:
– Ладно, не хочешь об этом говорить, Сергей, не надо. А жаль. Будь ты ангелом, был бы бессмертен, а так… Кайзер от тебя не отстанет. Ловушка, устроенная нам в Берне, это только начало.
– У тебя есть что-либо конкретное?
– Честно говоря, я на тебя рассчитывал, хитроумный Одиссей. Твои мысли бывают временами настолько оригинальны и экстравагантны, что только диву даешься, как они тебе в голову приходят.
– Есть, но надо только все хорошо обдумать.
– Я так понимаю, она не сразу сработает?
– Две-три недели.
– Хорошо бы тебе исчезнуть из столицы на пару-тройку месяцев.
– Есть у меня одно дело. В Забайкалье. Как раз на два месяца.
– Отлично! Кстати, государь в курсе того, что произошло в Швейцарии?
– Я был у него, но никаких нареканий в отношении себя не услышал, хотя, не сомневаюсь, что твое начальство уже снабдило императора соответствующим рапортом.
Пашутин хмыкнул:
– То есть тем, что им скормил я.
– Думаю, так и есть.
Окружение царя за последнее время резко изменилось и, как следствие, изменились приоритеты в экономике, внутренней и внешней политике Российской империи. Вернулся к прежней должности министра путей сообщения талантливый и умный человек, большой сторонник законности Рухлов Сергей Васильевич, которого незаслуженно сместили из-за наветов завистников. Управляющий военным министерством, министры финансов и внутренних дел в течение одной недели написали прошение об отставке, которые незамедлительно были приняты императором, после чего на их места сели профессионалы, умные, деятельные, знающие свою работу люди. Хвостов Александр Алексеевич, будучи в опале, вернул себе свой портфель министра юстиции, а также должность генерал-прокурора.
Корпус жандармов, в чьи ряды за последний год влилось почти три тысячи человек, перестал быть просто политической полицией, взяв на себя расследования по крупным экономическим, финансовым и военным преступлениям. Кодекс политических преступлений, ранее заключенный в три главы Уголовного уложения, теперь имел пять глав, к тому же был основательно изменен и расширен, что дало жандармам возможность преследования и ареста почти любого человека в стране, кем бы он ни был и на какой бы должности не сидел. Исключение касалось только царской родни. Тут я был пока бессилен, зато знать и промышленная элита, те, кто считал себя выше закона, имея влиятельные связи или деньги на хороших адвокатов, получили хорошие уроки, из которых несложно было сделать вывод: неприкасаемых в Российской империи больше не существует. Это были десятки крупных судебных процессов, где фигурировали их хорошие знакомые, родственники, компаньоны, которых вместо того, чтобы с гордым видом покинуть зал суда во главе свиты адвокатов, выводили, с опущенной головой, солдаты конвоя, причем их ждали не условные сроки и поселения, а этапы, тюрьмы и каторги.
Высший свет Петербурга только ахал, читая в газетах, что такой-то генерал получил шесть лет тюрьмы, а князь такой-то – четыре года каторги. Такие милые, душевные люди! За что их?! При этом люди, имеющие власть и деньги, прекрасно понимали, что за всем этим стоит не генерал Мартынов, или, как его прозвали в газетах, «Карающий меч империи», а отставной поручик Богуславский. Большинство из них сейчас проклинало себя, что не могло предвидеть того времени, когда из никому неизвестного поручика Богуславского вырастет всесильный «царский палач».
Как-то Мартынов показал мне картинку. На ней был изображен палач, стоящий на эшафоте и держащий в руках топор. На нем была красная маска, а с плеч спускался такого же цвета длинный плащ. Ни обозначений, ни подписей на картинке не было.
– Как вам это художество? – с хитринкой в голосе спросил он меня.
– Это изображен, так полагаю, я?
– Вы, Сергей Александрович. Вы. Пояснить вам суть некоторых символов, на которые делает намеки эта картинка?
– Зачем? Они предельно ясны. Палач, рубящий головы демократическим свободам, а заодно истинным патриотам России. Красный цвет – пролитая им кровь. Все верно?
– Почти. Вот только меня вы забыли.
– Вас? – я озадаченно посмотрел на генерала.
– Топор в ваших руках, которым вы рубите означенные головы, это отдельный жандармский корпус.
Без нужды я не лез в государственные дела, так как мало что в них смыслил, но иной раз обстоятельства заставляли лезть в те области, куда бы и ни подумал сунуть свой нос.
После того, как раскрутилось дело Военно-промышленного комитета, как-то вдруг сразу в судебном производстве оказалось более ста дел о взятках, казнокрадстве, хищениях и растратах. Казалось бы, в России всегда воровали, что тут такого? Ан, нет! Уверовав в народного царя, люди решили, что пришла пора всеобщей справедливости, и стали писать письма, разоблачая воров, взяточников и казнокрадов. Львиная доля этих писем, проходя через руки чиновников, естественно, терялась, но кое-что сумело попасть по назначению. Факты, изложенные в письмах, послужили поводом завести уголовные дела, но когда во время следствия стали всплывать высокие должности и фамилии известных людей, следователи, от греха подальше, стали отправлять подобные дела главному прокурору, после чего, те оказались на столе императора, а затем очередь дошла и до меня.
– Садитесь, Сергей Александрович. Читайте. Здесь выписки из дел, по которым мне хотелось бы знать ваше мнение.
Пока я просматривал бумаги, он сидел, бросая на меня время от времени взгляды, и курил, но без нервов, спокойно. Читая, я автоматически прикидывал объемы и сумму украденного имущества и денег. В конце быстро посчитал и присвистнул. Общая сумма украденного имущества и денег достигала сорока миллионов рублей. В конце лежал лист со списком лиц, замешанных в преступлениях. Быстро пробежал глазами по званиям, должностям и фамилиям и сразу понял, почему эти дела оказались на столе государя.
– Не пора ли вернуть старые законы, ваше императорское величество, по которым воров и казнокрадов колесовали и рубили им руки?
– Если уже сейчас в Европе пишут о возрождении средневековых жестокостей в России, то, что тогда скажут о предложенных вами способах пресечения мздоимства и казнокрадства?
– Пусть сначала со своими ворами и аферистами разберутся, а потом дают советы.
– Не соглашусь с вами. Нам надо жить в мире и согласии с другими странами, а не попрекать друг друга, – он внимательно посмотрел на меня и продолжил: – Так как вы это сказали не всерьез, то мне хотелось бы узнать ваше истинное мнение.
– Крупных казнокрадов, имеющих высокие звания и чины, прямиком на каторгу, там им, среди воров и разбойников, самое место.
– Пусть так. Давайте сюда документы!
Я протянул ему папку с бумагами. Он ее открыл и на первом листе – рапорте генерального прокурора – начертал: наказывать согласно закону, без оглядки на чины и звания. Николай II. Посмотрел на меня, потом вдруг неожиданно спросил:
– Мне доложили, что вы передали в дар Московскому императорскому техническому училищу пятьдесят тысяч рублей. Это так?
– Российской державе нужны знающие и умные специалисты.
– Похвально, Сергей Александрович, похвально, – государь неожиданно усмехнулся. – Знаете, вы настолько жестоки и последовательны в своей принципиальности, что мне временами становится неловко за мои колебания и сомнения.
Я бы вскоре забыл об этом разговоре, но спустя пару недель мне о нем неожиданно напомнил генерал Мартынов.
– Сергей Александрович, у меня к вам приватное дело.
– Слушаю вас, Александр Павлович.
– Вы не найдете для меня пару часов из вашего свободного времени? Мне хотелось бы вас познакомить с генеральным военным прокурором, если вы, конечно, не возражаете.
– Приезжайте ко мне сегодня к семи вечера, а заодно разрешите вас поздравить с должностью директора департамента полиции. Теперь вы полновластный глава политического сыска Российской империи. Как звучит?
– Красиво звучит, Сергей Александрович, вот только времени на радости жизни не оставляет. А за поздравление спасибо.
Сначала прокурор говорил обтекаемо, выбирая слова и выражения, но после того, как ему было предложено говорить все как есть или убираться, он перешел прямо к делу. Как оказалось, дело военных интендантов только начало раскручиваться, как в ход расследования вмешались чиновники военного министерства, предпринимая попытки выгородить преступников. Из дальнейших объяснений стало ясно, что некоторые чины, занимающие высокое положение в военном министерстве, стали давить на следователей и прокуроров и все потому, что служба военных прокуроров почему-то оказалась в непосредственном подчинении военному министерству. Выслушав его, я предложил написать прямо сейчас рапорт государю о неправомерных действиях чиновников военного министерства, при этом сказав, что передам государю лично в руки и кое-что добавлю от себя.
Спустя три дня после нашего разговора указом его императорского величества военная прокуратура была выведена из-под подчинения военному министру, а чиновники военного министерства, пытавшиеся препятствовать следствию, были с позором уволены со службы. В итоге, по окончанию следствия, тридцать два вора и казнокрада, начиная с генеральских погон и кончая фельдфебельскими лычками, были лишены должностей, званий, привилегий и отправлены гнить на каторгу на очень